Южный ветер выл над доками, поднимая песок и трепеща парусами кораблей, словно сам порт жил и дышал ожиданием грозы. Флаги на мачтах хлопали, как крылья птиц, готовых сорваться в бурю. Теренс стоял на пирсе, руки скрещены на груди, и наблюдал, как его люди разгружают последние тюки с «Обсидиана». Взгляд у него был сосредоточенный, но спокойный: привычка жить на шаг впереди остальных, чувствовать настроение моря и слушать его шёпот дарила уверенность. Здесь, на границе воды и суши, каждый звук, каждый запах мог означать либо удачу, либо смерть.
Встреча с заказчиком произошла в полутёмном зале под каменными сводами. Пахло затхлым вином, воском и старой бумагой. Человек, ожидавший Теренса, был наряден, но глаза выдавали усталость и осторожность.
— Есть одно дело, — сказал он негромко, словно боялся, что стены его выслушают. — Требует особого подхода. Предмет. Артефакт, если точнее. Сокровище для тех, кто понимает его ценность. Где именно он хранится — неизвестно. Но слухи ведут на север.  В один из старых монастырей.
Теренс чуть прищурился, губы тронула насмешливая улыбка:
— Значит, хотите, чтобы я прыгнул в темноту и нащупал золото вслепую?
— Именно, — заказчик кивнул. — Но заплачу столько, что страх вы забудете.
Слова были смелыми, но сказаны голосом, в котором дрожала надежда. Терри не ответил сразу — лишь дотронулся до свечи, проводя пальцами над пламенем. Азарт уже начал шевелиться в груди, а вместе с ним и привычное ощущение игры: опасной, рискованной, но чертовски заманчивой.
Позже, собрав команду на палубе «Обсидиана», он разложил карту. Линии, кресты, заметки, но больше догадок, чем точных сведений.
— Север, — сказал он спокойно, но в голосе сквозило напряжение. — Лёд, туманы, рыбаки, что либо помогут, либо продадут вас за кружку рома. Там, где мы будем искать, никто посторонних не ждёт. Ошибка — и нас не станет.
Шахира, перебирая клинки, подняла бровь:
— А если все эти слухи — пустышка?
— Тогда проверим, — ответил он с лёгкой ухмылкой. — Иногда, чтобы добраться до истины, нужно идти сквозь ложь.
— А если риск окажется слишком велик? — спокойно заметил Морок, не поднимая глаз от флакона, в котором шевелилась мутная жидкость.
— Тогда будем смеяться, — бросил Терри, — или плакать. Но только потом.

Команда коротко рассмеялась. Смех вышел сухим, почти натянутым, но всё же согрел. На миг в воздухе стало легче дышать.
Лян Чжоу, сидевший чуть в стороне, всматривался в карту, будто пытался разглядеть не чернила, а сам путь, прячущийся в тумане. Шахира проверяла заточку сабель, каждая искра от камня звучала, как обещание грядущей схватки. Морок сосредоточенно мешал свои зелья, не замечая никого вокруг. У каждого было дело, и в этой тишине чувствовалось — все понимали: впереди не просто очередное задание.
Неделя в южном городе прошла, как вязкий сон. Каждый день приносил новые слухи — старый писарь клялся, что видел карту с отметкой «северный храм»; торговка пряностями уверяла, что её кузен возил туда соль и мёд для монахов; рыбак, уставший от жизни, шепнул, будто в тех местах «земля сама ест людей». Сотни слов, десятки историй, и лишь один след был упрямо повторяем: север. «Обсидиан» лёг на северные воды. Лёд и туманы словно нарочно скрывали дорогу, а сама стихия казалась противником. Ветер стягивал снасти, вода ложилась на палубу холодными плетями. И всё же впереди вставали склоны Сумеречных пиков.
— Красивое место, чтоб умереть, — хмыкнула Шахира, щурясь на горизонт, где едва различимо были видны ледяные вершины дальних земель. Тогда и возник план  оставить «Обсидиан» в условленном месте, а самому пересесть на торговое судно, чтоб не привлекать внимание. Простая одежда купца, лёгкая насмешливая ухмылка — и он уже другой человек.
— Ну и наряд, капитан, — фыркнул боцман.
— Лучше выглядеть дураком, чем трупом, — бросил Терри и поправил ворот, спрыгивая с палубы в лодку.

Торговое судно, гружённое тканями и вином, шло к монастырским скалам. Всё выглядело буднично, и это радовало его больше всего.
Торговцы лениво спорили о цене ткани, матросы бранились из-за узлов и парусов, капитан проверял записи в книге, бормоча себе под нос. Запах вина из бочек, смешанный с морской солью и дегтем, делал воздух терпким. Казалось, ничто не могло выдать, что среди них прячется человек, идущий за тайной, ради которой проливали кровь веками. Где-то там, за льдами и серыми скалами, в монастырских залах, его ждала цель. Артефакт. Или пустая легенда. Он чувствовал, как северный ветер играет с его мыслями, то обещая удачу, то шепча о беде.
Его пальцы скользнули в потайной карман. Там лежал свёрнутый лист с каракулями, обрывки слухов и крестики, расставленные почти наугад. Ни карты, ни точного пути. И всё же он ощущал: близко. За спиной шумела палуба. Кто-то спорил о вине, кто-то ругался на ржавый нож, кто-то кутался в плащ, спасаясь от холода. Всё это напоминало ему, что здесь, на простом торговом судне, он казался ничем не примечательным купцом. И это было лучшее прикрытие.

Сквозь утренний туман торговое судно медленно приближалось к северной границе лесов. Скалы поднимались из воды, как зубы древнего зверя, а серые волны разбивались о них с глухим рокотом. Ветер нёс с собой ледяной запах хвои и морской соли, обжигая лицо и руки. Судно скрипело, доски под ногами отзывались дрожью, а паруса шуршали, словно шептали о предстоящей опасности. Теренс стоял на носу, опершись на перила. Он наблюдал, как туман постепенно расступается, открывая силуэт северного монастыря. Башни тянулись в небо, массивные стены казались неприступными, а тонкие окна горели слабым светом свечей внутри. Внизу бурлила вода, и казалось, что сама земля охраняет свои тайны.
— Почти дошли, — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как кровь быстрее бежит по венам. — Слишком тихо для легенды… но слишком опасно, чтобы не быть настоящей. Команда на судне занята привычными делами: матросы проверяли снасти, а бортовой пес лениво поворачивался на корме. Никто не подозревал, что среди них скрывается человек, идущий за древней реликвией, идущий на риск, который мало кто осмелится принять.
Теренс размышлял о стратегии: где лучше высадиться, какой путь выбрать, как избежать стражей и монахов, чья дисциплина могла быть столь же смертоносной, как и любые пушки. В его голове прокручивались маршруты, ловушки, возможные варианты встреч с охраной — всё это создавалось как шахматная партия, где каждая фигура имела значение.

Теренс сошёл на узкий песчаный берег, скользя по сыром камням, сквозь туман и ледяной ветер. Скалы вокруг казались живыми, их серые выступы хищно торчали из воды, а шум прибоя отдавался глухим эхом между стенами монастыря. Каждый шаг отзывался в голове — привычка к внимательности с детства делала его движения почти бесшумными, а взгляд острым. Он остановился на мгновение, ощутив запах хвои, мокрого камня и смолы — запахи, что говорили о старых строениях и древних тайнах. Ветер нёс к нему шепот волн, и Терри невольно улыбнулся: природа сама предупреждала о препятствиях, но он любил такие вызовы. Внутри монастыря царила тишина, прорезаемая лишь едва слышным скрипом половиц под его ногами. Каменные стены были холодными, а воздух тяжёлым от воска и дыма свечей. Каждая тень казалась подозрительной, каждый звук — сигналом опасности. Он оглядывался по сторонам, но при этом шаги его были уверенными и точными, словно танец, отточенный годами опыта.
Проникнув глубже, Терренс заметил комнату с алтарём. Простая и скромная, она тем не менее хранила что-то ценное: шкатулку на каменном столе, мерцающую в свете одной свечи. Он осторожно подошёл, прислушиваясь, и вдруг ощутил движение в тени — чья-то фигура скользила вдоль стен словно призрак. Её движения были грациозными и точными, как у наёмницы или вора, привыкшего к тихим шагам. Теренс замер. Внутри монастыря настало мгновение напряжённого равновесия: два человека, два взгляда, одна цель. Он сделал шаг вперёд, аккуратно, но решительно, и в этот момент понял: игра началась. Ветер, свечи и шёпоты древних стен создавали ощущение что время замедлилось, и каждый звук, каждый вздох стали частью одного единого ритма. Терренс шагнул ещё ближе к шкатулке, чувствуя странное напряжение, будто камень в ней сам наблюдал за происходящим.

Девушка в тени сделала едва заметное движение, и их взгляды встретились. Маска скрывала её лицо, но глаза — яркие, живые — смотрели прямо на него, словно заставляя окаменеть. На мгновение показалось, что в комнате остались только они и этот маленький предмет, наполненный тайной. Теренс криво улыбнулся, не показывая ни страха, ни сомнения: Кажется, у нас одинаковая цель. Только я здесь первый, — голос был тихим, с лёгкой насмешкой. Он сделал аккуратный шаг вперёд, контролируя каждое движение. Артефакт почти вибрировал в ладони, словно чувствовал его решимость. Терри знал: мгновение промедления — и шанс уплывёт. Соперница не отступила, её пальцы почти коснулись шкатулки. Он мягко, но решительно двинул руку, перехватывая артефакт. Между ними возникла краткая пауза — дыхание, взгляд, лёгкий импульс столкновения, и уже через мгновение камень оказался в его ладони.
— Сегодня не твой день, — прошептал он, едва касаясь ее маски, и прыгнул в окно унося с собой и камень, и ощущение, что за ним теперь всегда будут смотреть чужие глаза.  Холодный воздух ночи ударил ему в лицо. Мир на миг превратился в вихрь: каменные стены, тёмное небо, всполохи факелов и собственное сердцебиение, громкое, будто барабан. Земля встретила его жёстко, но привычные ноги моряка и авантюриста не подвели: он перекатился, удержав артефакт при себе. В ту же секунду он услышал крики вдалеке: монахи заметили шум, двери хлопнули, факелы вспыхнули ярче. Терри быстро сориентировался, сжал артефакт в руках и направился к окну, чувствуя, как холодный воздух бьёт в лицо. Он сделал резкий, уверенный прыжок, перекатился по снегу и скрылся в темноте ночи, оставляя за спиной свет, шум и загадочную незнакомку, которая следила за каждым его движением.

Туман стелился по земле, густой и влажный, впитывая звуки шагов и смягчая их, но Терри был настороже. Где-то позади раздался слабый скрип снега — он замер, всмотрелся в темноту, но движения не последовало. Лёгкая улыбка скользнула по губам: «Вот ведь упорная…». Ему казалось, что фигура незнакомки всё ещё шла параллельным курсом, будто проверяя, сможет ли он скрыться. Ветер доносил холодные нотки хвои и морской соли, смешанные с запахом воска и старого камня монастыря. Терри шёл, чувствуя каждое прикосновение снежинок к лицу, слыша, как под ногами хрустит лёд. Он знал, что спешка может стоить дорого, но удовольствие от игры с судьбой и риск заставляли сердце биться быстрее.

Он не собирался говорить с ней о личном. Он вообще не собирался с кем-то в стенах министерства о таком говорить. Это было слишком опасно. Иногда он смотрел на коллег вокруг и думал лишь о том, кто из них первым понесется доносить начальству. Люди стали более скрытными. Оно было понятно, но Фергус не считал это чем-то хорошим. В штабе обливиаторов всегда царила очень дружеская атмосфера, он привык к легкому общению с коллегами. Но чем дальше шла эта война, которую никто таковой не называл до последнего, тем больше разговоры становились поверхностнее. Все вокруг выбирали правильные слова. Для Фергуса вся эта обстановка веяла холодом. Холодом, который медленно, но верно пробирался во все щели. Сам же Макмиллан предпочитал молчать. Он говорил коротко и по делу, не высказывал личного мнения, если только это не касалось работы, и именно деталей стирания воспоминаний.

Ему становилось тепло. А тепло означало, что он расслабился. Будет ли это проблемой? Пожалеет ли он об этом разговоре?

Фергус берет с рук Амелии стакан виски и легко улыбается. Он замечает слой пыли, который покрывал бутылку, что вызывает легкий смешок. Она явно от части такая, как о ней говорили. Серьезная, и правильная. Фергус признается самому себе, что его бутылка виски не успевает покрыться пылью. Вероятно тяжелых вечеров у него достаточно. Мужчина обходит стол и опирается на него спиной, рядом с Амелией, которая вернулась в кресло.

"Она видит то же, что и я." Эта мысль не дает покоя. Ведь мисс Боунс была ему симпатична. Но в этом сумасшествии он не решался хоть что-то с этом делать.  И все же он не мог жить в постоянном недоверии. В конце концов, он привык видеть в людях хоть что-то хорошее. Он невольно засматривается на нее. Её кожа светлая, почти фарфоровая, и на этом фоне особенно ярко вспыхивают волосы — густые, медно-рыжие, как осеннее солнце в тот миг, когда оно уже клонится к закату и становится мягче, теплее. Тепло. Оно манит к себе.

- В компании такой очаровательной дамы, можно и в пропасть, - он мягко улыбается, - но я понимаю, о чем ты. В вашем отделе тоже все резко стали следить что и как говорят? И обычный обед кажется по ощущениям допросом? Фергус делает несколько глотков виски и осматривается. -- Тот шарф, - Макмиллан кивает на кресло в углу, - сама вязала? Ему любопытно, какая она там под слоем формальности. Ему хотелось узнать, чем она жила за стенами министерства, чем интересовалась.

не совсем пост, но любимое из написанного) А так еще примеры могу сбросить в ЛС.

Мадам Малли слыла дамой рассеянной и слегка легкомысленной, но обаятельной и приятной во всех отношениях. Она не принадлежала к той дивной породе обаятельных глупышек, своим смехом зажигающих сердца окружающих (особенно мужчин), как и не была замешана ни в каких компрометирующих её безупречную (ну, почти) репутацию. Легкомысленность её была иного толка — мадам Найя Малли была донельзя, до невыносимости оптимистична.

Всему виной, как ни странно, был чай.

Мадам превращала чаепитие в торжественную церемонию, долгую, утомительную, но тем не менее, уютную. Целый пузатенький, премиленький шкафчик на крохотных пухленьких ножках был отведен под её главное сокровище — полчища всевозможных баночек, коробочков и совсем чудных шкатулочек, добытых всеми мыслимыми и немыслимыми способами и наполненный ароматными сокровищами, часть из которых она собирала и сушила сама. Порой казалось, что там, где разведки королевств и княжеств бы оплошали и не добыли бы нужную информацию, то мадам Малли точно бы преуспела и несомненно разжилась бы очередной заветной расписной баночкой заморского чая.

Банки все стояли на полках, подписанные мелким округлым почерком мадам, пронумерованные и в четком, ведомом ей порядке. Каждую неделю, когда та проводила уборку, каждая банка покидала насиженное место, протиралась и так же аккуратно водружалась обратно.

Чай заваривался по случаю и к случаю, разных купажей, крепости и для совершенно разных, непохожих людей. Распивался он и на маленькой кухоньке с плетеными стульями, и на каменной, увитой диким виноградом и приморскими цветами терраске, и у низенького, белоснежного, как многие приморские постройки, забора, будто на бегу. Чай заваривали в фарфоровых и чугунных чайниках, настоянный и свежезаваренный, цветочный или ягодный... Менялось многое, но неизменным было одно — мадам всегда подавала чай в стеклянных чашечках.

Эвре казалось, что это какая-то магия. Чай он недолюбливал с детства — матушка его заваривать не умела, отец предпочитал кофе, но каждый раз, когда он оказывался дома у мадам Малли, которая была их соседкой и дальней тетушкой, она поила его чаем. Как и сотню-другую людей, время от времени хаживавшую к ней.

Пришла одна из соседних кумушек, сетовавшая на непутевого мужа? На столе вскоре дымился чай с мятой, а соседка, сама того не ведая, постепенно от жалоб переходила к рассказу о том, какой все же супруг хороший, заверяя в этом то ли мадам Малли, то ли саму себя.

Когда какая-то знакомая девица с разбитым сердцем умывалась слезами и тряслась, в очередной раз кляня судьбу за "мне больше такого не встретить", мадам заваривала свой любимый розовый чай, и нежный, ласковый аромат уносил куда-то прочь расстройство, горечь и слезы.

Боль неудачных дел сердечных, детские обиды и горькие потери, житейские невзгоды, природные ненастья и долгие печали, досаду от неудачных сделок и просто плохое настроение — всё, по мнению Найи Малли лечилось чаем. Даже её собственные беды, о которых, к слову, она никогда никому не рассказывала. Всегда всё с той же очаровательной медлительностью мадам шла и заваривала чай, невзирая на слабые протесты гостей. Слабые — потому что никто не хотел её обидеть.

Эвре помнил прекрасно себя в детстве, шмыгающего носом от сбитых коленок или дразнилок окрестных мальчишек, в очередной раз утверждавших, что ему не стать рыцарем, и помнил, как мадам цокала языком.
"Ах, бедняжка. — Вздыхала она. — Пойду поставлю чайку".

И вскоре рядышком оказывался чай с чабрецом во все той же стеклянной чашечке, переливавшейся в свете ласкового, ярко-вызывающего приморского солнца, да тарелка с пряниками, на которых золотой глазурью кондитер вывел причудливый символ — знак ордена рыцарей, к которым однажды мечтал примкнуть Эвре. И коленки, как и обиженная гордость, и правда затихали, а мечты вновь казались сбыточными.

И даже спустя много лет, когда на его плече красовалась та самая заветная пряжка с гербом, на ногах сияли натёртые шпоры, а сам благородный рыцарь прослыл героем, пережил потери, взлеты, крах надежд и все так же не любил чай, каждый раз, возвращаясь домой потрепанный, злой и грязный, он знал — каждый раз, когда на пути попадалась мадам Найя Малли, это значило одно.

"Ах, бедняжка.— Вздыхала она. — Пойду поставлю чайку".

кину в каждого, кто постучится в личку. спойлер. вам понравится.

https://www.tiktok.com/t/ZTkJbCVxw/
https://www.tiktok.com/t/ZTkJbH5En/
https://www.tiktok.com/t/ZTkJbtCJr/
это вообще искусство

Монца, трасса именуемая Храмом Скорости, та самая, которую так много лет любят болельщики Феррари. Ту, где я будучи маленьким еще обнимался с действующим тогда еще пятикратным чемпионом мира. На улице ни облачка, трасса очень тяжелая, особенно в скоростных виражах, например «Курве Гранде». Там любили вылетать все, прижимная сила не срабатывает, а уж если у тебя еще и настройки неверные, то все, считай, что ты выбываешь уже на первом повороте или как минимум следуешь сразу в боксы.

В детстве у меня почти не было возможности смотреть формулу, разве что выступления отца и Михаэля Шумахера, и то, мама старалась у меня не прививать жажду скорости и тот образ жизни, которым живет мой отец. И все же вот я здесь, а мама уже смотрит на меня с экрана телевизора, а отец там, в боксах. Напряженный, как всегда. Готовый срываться, как питбуль на каждого, кто попробует ему хоть слово сказать.
Обычно он старался подбирать выражения хотя бы в присутствие Кристиана и доктора Марко, но иногда.

Иногда он превращался в откровенного мудака, я привык. Все же он с детства растил меня в таких условиях, где во-первых, я всегда отвечаю за свои слова, во-вторых, сломал карт - чинишь сам. И никого никогда не волновало, что это три часа ночи, утром мне в школу, а гараж не отапливается. К семи я обычно заканчивал, заходил за рюкзаком и он молча отвозил меня к школе.

Я видел, как косились на меня механики. Сначала думали, что отец такой лишь на гонках, потом стали замечать разного рода вещи. То, как я привычно не снимаю шлем после гонок, потому что не хочу смотреть ему в глаза, тем более не хочу, чтобы остальные видели, как отец мог гнать меня взашей из паддок, объясняя прописные истины. Он все еще не мог принять тот факт, что я вырос, что я дошел до формулы-1. И я был ему бесконечно благодарен, потому что если бы не его работа автомехаником, если не вера в меня семьи Пексов и его дружбу со старшим, то я бы не смог достичь тех высот, которых уже достиг. Но всем было мало. Сначала я думал, что только мне, хотелось всего и сразу. Разумеется, поэтому допускал ошибки, порой те, на которых учатся другие с легкостью. А я нет. Адреналин бил по восприятию трассы и злость с яростью застилали глаза. Отец же мечтал о результатах лучше, чем у него, все время вспоминая, что ему, как мне на блюдечке принесли все скрытые подводные камни мира королевского автоспорта. Я же слушал его и видел, как смеются надо мной остальные, даже казалось бы сокомадники системы «Ред Булл».

Карлос относился с пониманием, но был старше меня. Риккьярдо, который в свою очередь пришел на смену Себастьяна Феттеля, смотрел странно, хоть и улыбался так, что трещало от сладости в челюсти. Квят, ну а что Квят? Возможно был со мной честнее многих. Потому что ему самому было тяжело здесь с другим менталитетом и давление его автомобильной лицензии за плечами. Однако, у каждого в паддоке, включая редбулловцев был один немой вопрос в глазах: «семнадцатилетка в болиде формулы-1?».

Кто бы знал, как я хотел плюнуть им в лицо. Но продолжал делать вид, что все нормально, словно ничего не произошло. Словно не видел разъяренного отца и высокомерных взглядов других пилотов.

В меня верили другие люди, например та команда, которая приняла меня, подписав контракт с парнем шестнадцати лет, почти не проявившего себя в формуле-3, разве что в европейской серии.
Кристиан каждый раз перед стартом подходил и улыбался, мягко, аккуратно, как будто сам не знал, как работать с подростком, потому что в его глазах я таким и был. И как бы не отмечали мою взрослость другие - цифра в документах говорила сама за себя. А еще поведение на трассе, СМИ умели это преподнести не только, как неопытность пилота, но еще и лишний раз ткнуть руководство ФИА в то, что это опасно.

Надо ли говорить, что я был благодарен Хельмуту за то, что он был невозмутим. Стойко выдерживал все нападки, а иногда и гнал в ответ довольно жестко. Ему хватало имени, наглость и веса слова. Конечно, он не был Ники Лаудой, как в Мерседесе, но то, что он не имел титула чемпиона формулы-1 ничего не говорило для нынешнего руководства гонок. Хельмут много лет управлял юниорской серией и выбирал таланты.

«Однажды, Макс, мы плюнем им твой возраст в лицо, как козырь, а не недостаток». И я прислушивался и верил, возможно потому что он был близок мне по характеру, не носился, как с младенцем, но и вовремя умел подбадривать, чего не хватало моему отцу. Все мы разные, в том числе он.

Джанпьеро Ламбьязе сегодня заменял моего гоночного инженера, в наушниках был другой голос. Его забрали от Квята, потому что он более опытный по работе с новичками, нежели мой. Квят пофыркал, но принял ситуацию, настоятельно прося не ругаться с ДжиПи, как его звали все в боксах.

В отличии от моего прошлого инженера, Ламбьязе тут же подошел ко мне с объяснениями сегодняшних настроек и я снял наушники, которые уже успел вставить в уши. Я всегда слушал внимательно, особенно сейчас, тем более, когда ДжиПи и правда разжевывает все до состояния бетонного фундамента. Напоследок я увидел у него едва различимую улыбку и ощутил похлопывание по спине. Черт возьми, он верил, а не смотрел сквозь пальцы.

Я заскрежетал челюстью и не показал никаких эмоций, лишь поблагодарил и натянул шлем, напоследок пересекаясь взглядом с отцом, стоящим в отдалении.
Лучше бы ты остался дома.

Трасса зашумела, а болид вел себя немягко, но я любил такие машины, которые бросают тебе вызов, как самые строптивые жеребцы. Желая самой полной отдачи от пилота. Я вцепился в руль всеми пальцами, после гонки руки не скажут мне спасибо, но мне было плевать.

Ведь, а что? Все равно же, если ты вновь окажешься на заправке, как несколько лет назад. Это что, было его любимым занятием?
Самым ужасным чувством на заправке была уже не покинутость тем, кого я должен был считать оплотом безопасности, а тот факт, что все деньги, пускай и не самые большие, которые я зарабатывал будучи пилотом - остались у отца. У нас было много кредитов, даже не считая того факта, что для участия в формуле-3 в меня вложились инвесторы. И я после того, как подписал контракт с Ред Булл считал своим долгом вернуть отцу все до последней копейки. А теперь вот, мы снова тут, я и мое отсутствие свободы на заправке где-то в Италии. Надо ли сказать, что я ненавижу Италию? И все, что с ней связано по многим причинам. Что ж, после этого буду любить еще меньше.

Телефон предательски разряжался, а на заправке царила тишина.
В голове стали всплывать возможности улизнуть отсюда самостоятельно, но каждая была невероятнее других. А до трассы ни один час пешком, хоть там и можно было застать еще остатки команды. Прикинуться тем, кто сам решил их подождать. Смешно. Они все видели скандал с отцом, который разразился в боксах.
Я снимал перчатки, даже случайно (нет) задев отца по лицу во время его яростных речей с одним настроем: «почему ты последний?». Я не был, я был двенадцатым после старта с двадцатого места, но дальше… Я оказался позади всех в двух командах Ред Булл. Да, я тоже считал это своим провалом, особенно миллион (два) неоправданных штрафов. И все же. Я был своим самым строгим критиком. А кричать на меня в боксе - заведомо провальная миссия. Да, отец, мы больше не в картинге. И да, здесь мало, кто тебя слушает, даже учитывая, что мне было семнадцать. В том числе все плевали на наши разборки. Но я не позволю на меня орать при всей команде. Как бы скептично они не были настроены - я должен им доказать, что достоин здесь находиться. И его крики авторитета мне не добавляли, а лишь подогревали СМИ о том, что я еще щенок.
Да, щенок, но с зубами. С достаточно острыми, чтобы сказать отцу о его неподобающем поведении в машине. Ладно, я перегнул палку, наорав на него с матом. Потому что вышел из себя из-за проваленной гонки и того, что сотворил отец.

А вот заправка меня не расстроила. Скорее заставила еще больше задуматься, например, как найти решение отсюда выбраться.

- Возьми, - Джанпьеро протягивает листок, вырванный из его тетрадки для записей по гонке.
- Что это? - я еще не успел надеть перчатки перед тем, как сесть в болид, но раскрыл листок и тупо пялился на него несколько секунд.
- Мой номер, позвонишь, если будет надо, - Ламбьязе был и есть одним из самых человечных людей, но обещал ему я другое.
- Не позвоню.

Он лишь слегка улыбнулся и отошел к монитору, проверяя настройки болида в очередной раз, а застыл в руках с этой бумажкой и засунул к себе в костюм. А куда было ее девать? Рюкзак был далеко.

А потом она выпала у меня после того, как я начал переодеваться после гонки и я также без задней мысли засунул ее в задний карман джинс. И сейчас смотрел на этот клочок бумаги, как на свое спасение и слабость одновременно.

Блять, Макс, это всего лишь вопрос того, чтобы подвезти. Но он узнает об отце, и что я не могу справиться один. Опять. Вопрос в том, чтобы попросить помощи. Всего лишь. Но я никогда ее не просил, с тех самых пор, как научился чинить свой разбитый карт самостоятельно в ночи будучи ребенком. В защиту отца будет сказано, что в случае, если я не справлялся сам, он помогал. В конце концов существовали вещи, где детские руки непригодны. Надо ли уточнять, что и это меня раздражало?

Руки потели, пока я сидел на бордюре и нервно топал ногой по свежему куску асфальта. Блять. Я встал с него, вытирая ладони о бедра и сделал кружок возле заправки под косой взгляд заправщика, наблюдавшего за этой отчаянной картинкой уже битый час.

- Джанпьеро? - рука все же набрал его номер. Ну, какой же идиот! Но повесить трубку было уже совсем невоспитанно, а я же вроде как хотел, чтобы меня воспринимали адекватно.
- Я тут застрял на заправке, мне бы не помешала твоя помощь, - в этот, лишь только сейчас, я все же заметил, что руки содрал до кровавых мозолей, вот настолько я вцепился сегодня в руль болида.