ССЫЛКА НА РОЛЕВУЮ: chill out
ЖЕЛАЕМАЯ ВНЕШНОСТЬ: original and art;
ТЕКСТ ЗАЯВКИ:
ZEKE YEAGER
shingeki no kyojin
https://i.ibb.co/4f6Fmyn/1231231.gif https://i.ibb.co/0fd96zM/2.gif
прототип: original and art;

обладатель звероподобного титана, наследник королевской крови, любимый (нет?) сын и хороший (с натяжкой) брат. достойно эпитафии?

если бы только все, что мы делаем,
выходило у нас живым и нежным.

Человек, лишенный родительской заботы и слишком рано взявший на себя груз решений, просто обязан вырасти озлобленным, ощетинившимся на действительность. Но не Зик. Он дает этому миру шанс, ставит перед собой благую цель и идет к ней — тернистым путем, кровавым, но с единственным желанием избавить людей от страха и гнета. Цель оправдывает средства? Возможно. Кто-то должен погибнуть, чтобы другие получили шанс на спокойную жизнь. Зик выбирает спасение, тогда как Эрен делает ставку на возмездие. Они слишком разные, но между собой связаны крепко, пусть и не только родством. В другой жизни из Зика получился бы хороший брат. В этой у Йегеров нет ни единого шанса на крепкие семейные узы. Они друг к другу даже приблизиться не могут — королевская кровь и Прародитель; тандем, который с легкостью разрушит этот мир в попытке изменить.

У Зика есть план, четкий до мелочей. Он живет ради его осуществления без сожаления и страха перед тем днем, когда тринадцатый год его существования истечет. Зик знает, что оно того стоит; что дальше будет лучше. И даже если он этот мир не увидит — плевать. Одного знания может быть достаточно. Всю жизнь он крепко сжимает зубы — когда терпит давление отца, когда предает свои родителей ради безопасности своих бабушки и деда, когда борется за звание почетного элдийца и когда убивает. Во благо, конечно же. Все — во благо. Жизнь Зика Йегера полна боли и лишений, так может быть смерть за дело всей жизни станет достойной наградой?

зачем нам неживое,
зачем не нежное?


Я люблю Йегеров и хэдканонов на их взаимоотношения у меня столько, что ты в один момент устанешь слушать. Чего там точно нет, так это йегерцеста, но мы как-нибудь справимся с этой бедой, правда? В глубине души шипперю Зика и Пик, ты бы тоже присмотрелся к ней — огонь женщина. Йегеры родные люди, семья. Мне кажется, Зик был действительно рад встрече с братом и если Эрен изначально отреагировал довольно колко — как иначе? — то три года определенно смогли сгладить основные неровности. Давай выстроим крепкую связь? Я обязательно обведу тебя вокруг пальца, но потом извинюсь — хочешь? И я действительно буду подавлен, когда ты умрешь, старший брат.

Описывать всю биографию Зика в заявке нужным я не считаю, потенциальный игрок должен знать своего персонажа. Я пишу посты от третьего лица, могу от первого — как душе угодно. Размер не принципиален, я подстроюсь под тебя в любом случае. Если у тебя свое представление о мотивации Зика — делись с нами. Только прекрати попытки покалечить моего капитана, ну в самом деле. Найди себе своего. Сюжета, как такового, у нас нет, но мы с тобой можем накрутить сотню эпизодов и без этих условностей. Приходи. Обсудим все повороты, найдем лазейки для твоих идей и реализуем их.

Приходи, будем уничтожать мир в попытке его спасти. Связь в гостевой, но как дополнительную, на будущее, предпочитаю телеграм.

ВАШ ПЕРСОНАЖ: нас четверо: Эрен, Армин, Микаса и Леви.
ПРИМЕР ВАШЕГО ПОСТА:

Эрен

Эрен успевает успокоиться.

Личный водитель Хервина Смита явно не напрасно рассовывал сальные зелёные бумажки по карманам — город он знает и это чувствуется в том, как машина движется под его надзором по широкой дороге. Он лихо перестраивается из одного ряда в другой и плавно набирает скорость, так же плавно её сбрасывая. На пути им не встречается ни единой «пробки», тогда как с Флоком Эрен встревал на долгое время регулярно. Сейчас это одновременно и удивляет, и злит. Удивляет — потому что в такое время затор из автомобилей никогда не был большой редкостью; злит — потому что Йегер понятия не имеет, куда его везут. Знает только, что ничего хорошего от этого путешествия ждать не стоит и к пункту назначения не спешит.

На заднем сиденье внедорожника Эрену на удивление комфортно. Даже с учётом того, что его зажали две мускулистые туши, заставив сгорбиться и постараться свести плечи перед собой, чтобы стать меньше. Впрочем, сейчас он понимает, что комфортно ему будет везде — лишь бы не с бетонным блоком на ногах на дне местной речки. Потому Йегер не торопит события и старается не нервничать. Оглядывается по сторонам, уделяя особое внимание горбатому носу одного недоумка в чёрном костюмчике и белому платку, окрашенному в красный, который прижимает к своему рубильнику второй недоумок. Его носяра, надеется Эрен, тоже станет горбатым однажды.

В салоне автомобиля слишком тихо, только придурок с разбитым носом отчаянно пытается остановить кровь. Поморщившись от очередного всхлипа этого идиота, Эрен бросает в его сторону стремительный взгляд и морщится ещё сильнее. Тот запрокинул голову и теперь вжимал в свой нос платок с такой силой, словно намеревался сломать перегородку и засунуть кусок ткани как можно глубже. От одной только мысли о том, как тому должно быть больно, Эрена передёргивает.

— Нельзя запрокидывать голову при кровотечении, ты, дубина, — фыркает он и отворачивается, сразу же перехватывая пристальный взгляд второй хервиновской псины. Тот смотрит безлико, будто не испытывает эмоций вовсе, но Эрену скучно, а потому он приписывает ему мысли самостоятельно и сразу же отвечает на воображаемый вопрос, пожав плечами. — Что? У меня отец медик. Я-то знаю. Вот вывернет его сейчас вонючим завтраком и вспомнишь мои слова.

Дубина ему не отвечает и Эрен тяжело вздыхает. Тишина, царящая в машине, начинает казаться ему почти давящей, а потому он быстро переключает своё внимание на водителя.

— Почему мы едем в тишине? — Йегер кивает на приборную панель, явно намекая на радио. — Крутые парни делают свои грязные делишки в полной тишине или что? Какой пиздец. Надо просто выбрать что-то более подходящее я… Сейчас…

Эрен начинает мурчать себе под нос какую-то слишком уж веселую песню и водитель его стойко игнорирует, как игнорируют практически все вокруг. Практически — потому что неожиданно голос подаёт главный пассажир. Мягкий спокойный баритон Хервина Смита прерывает минуту славы Эрена. 

— От тебя слишком много шума, Эрен. Тебе так не кажется?

Эрен усмехается и ёрзает на своём месте, устраиваясь удобнее:

— А ты разве не за этим меня похитил? Я думал, тебе просто одиноко, совсем нет друзей и даже Леви тебя бросил, — он порывается наклониться вперёд, чтобы заглянуть между двух передних сидений, но сладкая парочка не позволяет ему этого сделать, а потому Йегер мстительно добавляет, — C этими Труляля и Траляля даже не поговорить. Где ты их нашёл? У них вообще есть языки?

Смит ничего не говорит в ответ, только поднимает руку с выставленными вверх указательным и средним пальцами и едва заметно машей ей в сторону. Эрен понятия не имеет, что значит этот жест, а вот Эшли и Мэри-Кейт его понимают. Удар локтем в живот Йегер получает сразу же и давится собственным воздухом, непроизвольно сгибаясь и почти укладываясь грудью на свои колени. Теперь никто не мешает ему это сделать.

Смех рвётся наружу вместе с кашлем, но слушать его и дальше никто не намерен, потому что в следующий момент на голову Йегера натягивают плотный мешок, из-за чего дыхание перехватывает с новой силой. Кто-то — Труляля или Траляля? — снова бьет его, для верности. Вместе с воздухом из Эрена вылетает и желание нести чушь.

Вместе с воздухом из него выходит вся бравада.

— Сиди молча, не на прогулку едешь. Пидорас, — гундосит одна из псин, доказывая, что язык у него на месте. Слово «пидорас» буквально сочится ядом и Эрен весь поджимается в ожидании последующего удара. Он почти уверен в том, что гундос захочет отыграться на нём ещё, но ничего не происходит. Вероятно, Хервин Смит дёргает за поводок таким же простым и едва заметным жестом.

Дальнейшую дорогу Эрен не видит и это оказывается настоящей проблемой. В темноте плотного мешка фантазия начинает работать слишком уж активно — Йегер представляет себе мрачные сырые доки, огромные ящики и высокие потолки в помещениях, обшитых изнутри громадными металлическими пластинами. Никто не услышит и никто не придёт, зови не зови. Там-то его потом на корм рыбе и пустят с легкостью.

На мысли о том, как больно может кусаться какой-нибудь сом, Эрен и останавливается, когда машина тормозит, шелестя шинами по гравию. Йегер снова напрягается весь в ожидании. Он вслушивается в каждый звук и сейчас, находясь в кромешной темноте, он чувствует каждый из них более остро. Вот хлопает одна дверца, вот другая. Затем третья и четвертая с разницей в несколько мгновений — очевидно, водитель обогнул машину, чтобы избавить Хервина Смита от необходимости трогать дверную ручку. Вот раздаются шаги и Эрен почти может представить, как один из псов — по тому, что звук раздаётся справа, он понимает, что это тот, который с горбинкой на носу — переступает с ноги на ногу.

Вот его дёргают за руку, заставляя ползти по сиденью в сторону. В правую сторону. Эрен покидает машину и принюхивается, рассчитывая услышать солёным морской запах. Ничего такого он не чувствует. Пахнет городом — пылью, бензином и жареной курицей. Йегер испытывает почти детское облегчение, когда понимает, что никакой акуле его не скормят. По крайней мере, не сегодня.

— Шевелись, — голос гундоса раздаётся над самым ухом и Эрен чувствует толчок в спину. Двигается вперёд он почти машинально, задолго до того, как сознание успевает воспротивиться подобному грубому обращению.

— Полегче, придурок, иначе я сломаю на этих колдоёбинах обе ноги и ты потащишь меня на руках, — огрызается Йегер почти инертно. Чёрт знает, почему, но толкать в спину его больше не решаются. Возможно, в страхе перед перспективой нести на себе двадцатидвухлетнюю тушу.

Они идут сравнительно долго. Движение вслепую оказывается утомительным и Эрену в таком состоянии долгим может показаться даже путь от спальни Леви до его же кухню, но сейчас он почти уверен — времени действительно проходит слишком уж много. Когда с его головы снимают мешок, он чувствует себя по-настоящему уставшим.

В помещении царит полумрак и от яркого света щурится не приходится. Глаза Эрена быстро привыкают к желтоватому освещению и он различает скудную обстановку. В углу красный продавленный диван, сбоку металлический стол. Ассоциации приходят на ум сразу же и виной тому отец со своей медициной — конкретно на этот стол Эрену попадать явно не хочется. Он вполне явно может себе представить, как тело, оставленное на подобном, в конце накрывают белой простыней. С головой. Осмотреться более внимательно ему не позволяют, потому что толкают вперёд. Руки Йегера не связаны, а потому он успевает выставить их перед собой и избежать перспективы пропахать грязный пол лицом.

Или грязный матрас — толкают Эрена именно на него. Тот когда-то был светлым, а теперь щеголяет бурыми пятнами и о том, откуда они здесь появились, можно только догадываться. Догадки Йегеру не нравятся совершенно точно. Он морщится и отползает к самому краю, в ответ на что получает усмешку.

Усмехается Траляля. Тот, что с разбитым носом.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — сначала Эрен слышит голос Хервина Смита и только потом замечает его. Тот лениво двигается в центр комнаты, позволяя Йегеру себя заметить. Отвечать Эрен не планирует, а Смит ответа и не ждёт, потому продолжает. — Из-за Ривая. Ты же знаешь о нём достаточно, правда?

Едва речь заходит о Леви в таком ключе, Эрен дёргает головой, задирая вверх подбородок. Он окидывает Смита взглядом, исполненным такого презрения, что представить себе сложно, но получает в ответ лишь равнодушие.

Его зовут Леви.

Эрвину плевать, как его зовут. Он улыбается Эрену и вновь поднимает руку, выставив вверх указательный и средний пальцы. Удар следует незамедлительно.

× × ×

— Да ладно, почему бы тебе просто меня не прибить?..

Леви, конечно, расстроится, но разве не в этом смысл? Эрен отхаркивает на пол сгусток крови и попадает на матрас. Еще одним бурым пятном больше, ничего страшного. Встать на ноги Йегер уже не может — может только на колени и то если очень сильно постарается. Рёбра болят так, словно сломаны, но он знает, что ещё целые. К сожалению. Без пары трещин не обошлось, но вот пытать его здесь будут ещё очень и очень долго.

А здесь — это где? Этого Эрен тоже не знает. Красный продавленный диван, ранее ассоциирующийся с борделем, теперь не вызывает вообще ничего. Да Йегеру и плевать, где он находится. Жаль только, что находиться ему здесь ещ очень и очень долго.

Он находит в себе силы и наглость повернуться и посмотреть на Смита. Тот сидит совсем рядом на крепком высоком стуле, явно взятом из бара. И где только взял, скотина? Сидит и улыбается, словно на чай забежал и последние новости перетереть. А у Эрена из последних новостей — разбитое лицо и перелом пальца на правой руке. Среднего. Неприличные жесты Смита явно оскорбляют.

Ранимая, блять, фиалка.

— Зачем мне тебя убивать? Ты мне живым нужен, — охотно идёт на диалог Хервин Смит. Теперь, расслабившись и вдоволь насмотревшись на чужую боль, он стал разговорчивее. Вот только Эрену болтать уже не хочется, язык свинцовый и двигается во рту с большим трудом. — Ты просто приманка. Червяк. Понимаешь?

Эрен понимает, только кивать ленится. Кажется, что если пошевелится — наблюёт на чёртов матрас. Так сколько, говорите, времени прошло? Окон в помещении нет и солнечного света, соответственно, тоже. А ещё нет часов и мобильника — последний жаль больше всего. Эрен не помнит, в какой момент расстался с ним, но помнит целую коллекцию фотографий Аккермана. Делал их, пока тот не видит, а потом любовался.

Жалко.

— На червя только мелкую рыбёшку поймать можно, — подпрыгивает он на тонком льду и проверяет, сколько нужно ещё сделать неосторожных движений, сколько колких фраз можно сказать, прежде чем лёд затрещит под весом его тела. — Вроде тебя. Акул вроде него ловят на кровяное мясо. Тяжелее собственного хера в руках ничего не держал что ли? Отец на рыбалку не таскал?

Смит качает головой и, кажется, прищелкивает языком. А Эрен чувствует, как его за волосы хватают всей пятернёй. Труляля? Какая встреча.

Очередной удар сменяется ещё одним, а затем ещё. Эрен перестает разделять их, потому что болит абсолютно везде. После драк с Кирштейном такого не было — у него в жизни такого не было. Очередной удар выбивает из Эрена дух и это оказывается спасением. Без сознания суровая реальность воспринимается легче. Воспринимается никак.

Эрену кажется, что во сне он видит Леви и это становится настоящим подарком. Он почти готов умереть, лишь бы не переставать смотреть на Аккермана. Однако жизнь не отпускает и боль в рёбрах и руках хоть и сильная, но не смертельная. Потому, открыв глаза спустя время, Эрен сталкивается со взглядом Смита и стонет. То ли от боли, то ли от досады.

— Опять твоя рожа, — выдыхает он. Всё же от досады.

— Хотелось бы мне сказать, что больше тебя никто трогать не станет, но мне нужен кусок кровяного мяса, — тот улыбается почти как маньяк и Эрен задерживает дыхание, готовясь к чему-то.

Щекой он прижимается к матрасу. К одному из бурых застарелых пятен, но не испытывает при этом ровным счётом никакого отвращения. Шум, который донесся до его слуха, кажется глухим. Будто источник его расположился в другом измерении и теперь пробивается лишь отголоском, ничего не значащим. Эрен бы на него и внимания не обратил, если бы не Смит, хлопнувший в ладоши.

Звук ударов Йегер слышит так же чётко, как этот хлопок. Эрвин поднимается на ноги и делает несколько шагов, чтобы опуститься на корточки совсем рядом с Йегером. Он тянет руку к лицу Эрена и цепляет одну из прядей волос, сбрасывая её с лица — только тогда, когда она исчезает, Йегер понимает, насколько сильно она мешала ему всё это время. Благодарить Смита он, впрочем, не торопится.

А тот в благодарности не нуждается. Смит отводит взгляд в сторону и шепчет почти восторженно. Смысл сказанного доходит до Эрена только тогда, когда Эрвина в поле зрения не остаётся.

«Акула клюнула».

[icon]https://i.ibb.co/b11pYx9/1234.gif[/icon]

Леви

Аккерману отвратительно сильно не нравится то, что предлагает Ханджи, но план приходится выслушать до конца. Они теряют время — он теряет его здесь и сейчас, пока соглашается на её условия, пока недвижимой статуей сидит на хлипком стуле, пока мнёт в руках уже прорванный в паре мест пустой кофейный стаканчик.

— А иначе нельзя? Почему я не могу просто туда сам поехать? Один?

Леви старается не повышать голос, старается изо всех сил удержать себя на месте, но удерживает его в очередной раз рука Зика, опущенная ему на плечо.

— Ему ведь не нужен Эрен, — добавляет Леви уже чуть менее уверенно и менее бойко. — Он не будет просить за него выкуп и станет держать при себе, пока к нему не приду я. Так какого хера, Ханджи?

— Леви. — Голос у Ханджи тихий, и это совсем не делает ему лучше или спокойнее. Напротив, руки мнут и без того мятый стаканчик дальше. Затерявшиеся на дне капли растворимого кофе лишь чудом пока не выливаются Аккерману на коленки.

Он переводит взгляд с неё на Зика и обратно. За окном темнеет, и каждая минута, проведённая в этих стенах, всё больше давит на него со всех сторон — время играет против них.

— Это так не работает, — продолжает пояснять Ханджи, и голос у неё не просто тихий — таким обычно уставшие родители рассказывают в очередной раз нашкодившим детям о том, почему так делать было нельзя. Леви не чувствовал этого на себе за неимением родителей, но представляет, что всё выглядит именно так. — Один против них ты ничего не сможешь. Неужели не ясно, ты же так много крутился в подобных кругах и… — она осекается, понимая, что упоминание прошлого Леви вряд ли сыграет на руку, — и рядом со мной проводил кучу времени. Вспомни, я тебе не раз рассказывала о подобных делах. Поехать туда одному — путь в один конец.

Стаканчик падает из руки на пол, но заботливый Моблит тут же всовывает в освободившиеся пальцы другой, полный. Леви втягивает носом воздух, понимая, что ещё несколько глотков дрянного кофе, и его вывернет наизнанку прямо Зику на ботинки. Тот, кажется, понимает всё без слов, и сжимает Аккерману плечо, прося подняться.

— Давай выйдем, — предлагает он. Ханджи тут же взвивается, будто только и ждала этой возможности:

— А я пока сделаю пару звонков. Вчетвером мы тоже мало на что годимся.

Леви хмыкает, резко отталкивая от себя кабинетную дверь. В коридорах участка уже практически нет людей, и им с Зиком не приходится толпиться и толкаться в тесном лифте.

К моменту, как старший Йегер прикуривает сигареты — одну себе, а одну для Леви, — закатное солнце начинает расчерчивать небо кроваво-красным. Символично.

— Я понимаю тебя. — Зик выдыхает облачко дыма, и Леви впервые обращает внимание на его пальцы — такие же тонкие, как и у Эрена. Новое знание отчего-то делает во рту ещё более мерзко.

Леви кашляет, Зик заботливо хлопает несколько раз ладонью по его спине.

— Ты хочешь вытащить его, ты не против пожертвовать собой, если придётся, я это ценю, — Йегер-старший стряхивает пепел с кончика своей сигареты. — И несмотря на то, что я не одобряю многие твои поступки… дай договорю, — он зыркает на Леви, открывшего было рот, — мне бы хотелось, чтобы обратно вернулись вы оба. На Смита и прочих мне плевать. На вас — нет.

Леви не сразу замечает, что его рука, сжимающая сигарету, дрожит — и что от сигареты остаётся уже меньше половины. Огонёк продолжает подбираться ближе к фильтру и к его пальцам, но он не обращает на него никакого внимания, только стряхивает пепел себе под ноги.

— Это совсем не то, что я ожидал от тебя услышать, — проговаривает он, наконец затягиваясь.

— Думал, я пожелаю тебе счастливого пути и никогда не возвращаться?

Леви хмыкает, без слов отвечая на вопрос Зика.

—Ты мне не нравишься, — припечатывает Зик. В этом, впрочем, нет совершенно ничего нового для Леви — этот разговор у них был, и уже не один раз. — Но ты нравишься Эрену. И, если подумать, за эти два года ты не сделал ему ничего плохого — наоборот, он из несмышлёного мальчишки превратился в куда более думающую и цельную личность, чем я бы мог на это надеяться, не будь рядом тебя. Флок и остальные, конечно, неплохие ребята, но у них, как и у Эрена, всё ещё детство играет в заднице большую часть времени. Поэтому я рад, что рядом с ним кто-то… повзрослее.

Остаток сигареты Леви приканчивает в две глубокие затяжки. Разговор по душам с Зиком — явление настолько редкое в их странном мире, полном недопониманий и ворчания в сторону друг друга, что такое, он уверен, в ближайшее время не повторится точно.

— Ты делаешь его лучше, — продолжает Зик, а Леви больше нечем занимать всё ещё подрагивающие руки — уже не от адреналина, а от неожиданных комплиментов. Ему неловко, и очень хочется спрятаться хоть куда-нибудь. В итоге получается спрятать разве что свои руки в карманах штанов. — Я бы не хотел, чтобы с тобой что-то случилось.

— Спасибо. — Леви не знает, что лучше сказать, и тратит на обдумывание непомерно много времени. — Я рад это слышать. И рад, что у Эрена такой брат.

Он бы мог сказать ещё много всего, пусть никогда и не отличался красноречивостью; вибрация телефона сбивает с мыслей, но ставит в разговоре какую-никакую, но всё же точку. Леви сбрасывает, завидев на экране имя Ханджи, и машет Зику рукой, призывая вернуться в участок снова.

× × ×

И хотелось бы сказать, что из сонного царства участок превращается в шумный улей, но нет: всё остаётся абсолютно так же. И только в кабинете у Ханджи прибавление; двое немолодых мужчин с выправкой военных и нахмуренными бровями с порога смотрят на Леви так, будто это он тут кого-то похищает.

— Оруо Боссард, Дот Пиксис, — Ханджи по очереди кивает на мужчин. — Пришлось поднять по связям даже тех, кто в отставке.

— Из-за Шадиса? — Зик входит следом. В кабинете становится критично тесно.

Ханджи вздыхает.

— В верхах остаётся всё меньше людей, которым лично я могу верить. И не хочу, чтобы в самый ответственный момент оказалось, что не мы устраиваем облаву, а её устраивают на нас.

— У нас свои счёты с Эрвином, — Дот Пиксис вклинивается в разговор с мастерством, которому многие позавидовали бы. — Давние и не самые безобидные. И за своих ребят мы уж точно отвечаем, мы оба.

Оруо сдержанно кивает.

— Пока вы с Зиком дышали воздухом, я утрясла несколько моментов: у нас сузился радиус поисков, две машины уже выехали туда, да и ребята из группы захвата, спасибо Оруо, уже наготове. В нашем распоряжении всё снаряжение, которое покажется необходимым, а ещё я возьму несколько тепловизоров — никогда не знаешь, с чем придётся иметь дело, когда речь заходит о Смите.

Телефон Ханджи заливается премерзкой, но очень оптимистичной мелодией, и она отвлекается на разговор. Боссард напару с Пиксисом сверлят затылок Леви взглядом, и желание извиниться за неудобства рождается где-то внутри само по себе, но Ханджи кивает на выход, так что момент на сантименты приходится отложить на потом.

Всё, что происходит, продолжает не нравиться Леви всю дорогу до места, к которому сводятся поиски засланной на ту территорию группы. Он хотел и хочет до сих пор решить всё самостоятельно, не привлекать к этому людей вообще, а тем более так много людей, некоторые из которых к тому же наверняка сегодня пострадают. Это лишь его дела со Смитом — это его свобода, стоящая на кону, — и брать на себя ответственность за чьи-то ещё судьбы Леви совсем не хочется.

Ханджи, выдающая бронежилет Зику, Аккермана о его «‎хочу»‎ и «‎не хочу»‎ не спрашивает.

Складские помещения в одном из промышленных районов города кажутся Леви едва ли не знакомыми — типичное пристанище для людей Эрвина Смита, таким местам он, видимо, не изменяет ещё с давних пор. Одновременно с этим высокие бетонные стены двухэтажного здания выглядят до ужаса подозрительно: вовсе не так, как он представлял себе.

Леви, впрочем, не сможет ответить на вопрос, а как же тогда он представлял себе эту встречу.

Найти это место выглядело задачей не такой уж сложной, забраться внутрь — абсолютно беспроблемно для группы захвата, к которой разрешают присоединиться и ему. Зика, к его собственному спокойствию, оставляют на безопасном расстоянии.

Всё происходящее выглядит не более, чем ловушкой, в которую доверчивые полицейские с ним во главе должны, по мнению Эрвина, попасть без каких-либо проблем.

И поэтому когда силовики врываются в предварительно отмеченную комнату где-то на первом этаже и не находят там никого, кроме подозрительного типа с перебитым носом, Леви срывается.

Он протискивается мимо людей Боссарда, несмотря на то, что дорогу ему старательно закрывают — чтобы не наломал дров. Но Леви видит замаранные в крови чужие руки, видит потёртый красный диван и устрашающий стол, видит матрас со свежими и не очень пятнами, и готов ломать не только дрова, но и оставшиеся конечности у всех подозрительных типов, которые попадутся у него на пути.

— Где он? — Леви, как ему самому кажется, рычит. — Где он, чёрт тебя дери?

Мужик молчит, и оттащить Аккермана прочь от бесполезного субъекта у остальных удаётся, только когда слышится треск чужих рёбер. Леви продолжает махать кулаками, даже когда его вытаскивают в коридор, и остывает только под грозным взглядом Пиксиса.

Тот смотрит так, словно знает то, чего не знает Леви. Оставшаяся часть группы растекается по коридору, чтобы осмотреть другие комнаты, но Аккерман уверен: кроме мерзкого типа со сломанным носом они здесь никого не найдут.

[icon]https://i.imgur.com/nXyqXWS.jpg[/icon]

Армин

Все утратило смысл.
Ровные линии пляшущих букв разлиновывали лист выбеленной бумаги. Крепкой и плотной, державшей форму ни смотря на трясущиеся руки Армина. Ее ребром, можно было порезать тонкую кожу порозовевших, от ночной прохлады, пальцев. Нужное качество переносчика для вестей таившейся на ее чуть блестящей поверхности. Она противопоставляла свою жесткость мягкотелости Армина. Насмехаясь над ним. Раз за разом, когда с большой земли приходили новости. Но Армин, несомненно, продолжал ждать их, хотя и очень боялся. Глубина кроличьей норы стала для него невозможной и сколько он ни силился адаптировать свои новые знания под привычный ритм жизнь – успехом мероприятие не увенчалось. Новые знания сносили привычные опоры его существования. Да, именно существования.
Эрен Йегер показал ему изнанку его жизни, разом обесценив достигнутый результат.
Эмоциональный раздрай начался едва он нашёл плотный конверт под подушкой в общей комнате. Достаточно примитивно. Тот, кто спрятал его там или не выполнил чьи - то рекомендации или не мог придумать ничего оригинальне. Впрочем, критиковать способ передачи было бы бессмысленно. Корреспонденция произвела необходимое впечатление. Чуть пляшущие буквы, рассказывающие иную, чуждую ему историю, заползали под кожу и скребли сердце ржавым гвоздем. Болезненно. Привычный, немного не четкий, почерк Эрена, сумел выпрямиться. Словно его придавило чем-то невозможно тяжелым. Осознанием. Он стал походить на клинок или нож. Разрезающий их жизни на лёгкое до. Армин узнал его сразу, поразившись изменениям друга. Он слишком хорошо знал его, для того чтобы кормить себя пустыми мечтами о том, что Йегер жаждал поделиться с ним переживаемым опытом. Да и предполагать такой исход было бы крайне самонадеянно. Однако откровенность содержимого делала своё дело быстро и без колебаний, сумев достигнуть нужного результата. Эрен слишком хорошо знал Армина Арлерта, мальчика, который очень любит читать книги о невиданных мирах. Без фальши и красок, он разговаривал с ним, как в детстве. Доверяя то страшное и чужое, что меняет без остатка. Армин понимал, что хочет сказать ему друг, а главное – зачем он пишет ему. Но слёзы, безжалостно сдавливали горло. Не давая и шанса на полноту погружения. Поэтому прочесть письмо он мог только с третьего раза в тишине караула.
Жадно впиваясь покрасневшими от безсонной ночи, глазами, он снова и снова скользил взглядом по острию букв. И странное чувство наполняло его тело. Он смог разгадать причину странного поведения Эрена, тогда, у моря. Решимость тяжелила его тело, выпрямляя позвоночник до хруста меж ребер. И, его привычная гибкость, заменялась холодом стали. Решимость трансформировалась в силу, а силу в готовность. Которую Армин, наивно считал храбростью. Как глуп он был…

Очень сложно было сохранять лицо. Делая вид, что все что происходит внутри стен имеет для него такое же значение, как и для Ханжи или Микасы. На собраниях, Армин активно помогал своими идеями. Стараясь анализировать мотивы злодеев большой земли. Зная истинную причину их ненависти. И предугадать, как, а главное в какой последовательности они уничтожат их всех. До единого. Его умиляли попытки командира, направленные на гармонизацию мира с людьми материка. Даже с теми, что когда-то выкинул Микасу на остров. И только одно ему было невдомек, неужели никто не понимал, что они не нужны тому миру, что ездит на автомобилях и придумывает вещи, способные в миг убить сотни людей по нажатию кнопки. Миру, в котором появился колоссальный. Миру, для которого они, прожившие долгие годы под гнетом чужого презрения. На что надеялась Ханжи? Но более всего, Армина пугала тонкая и незримая связь с Бертольдом. Его мысли интегрировались в быт юноши, меняя привычный ход вещей, добавляя новых странностей в поведение. Энни, никогда не интересовавшая ни действием, ни присутствием превратилась в лейтмотив его мыслей. Приводя его раз за разом в подвал, забирая контроль над телом себе. Первоначальные умозаключения повесили на действие маркер нового опыта, просто потому что так было легче и проще смирится, что его тело, может принадлежать не только ему. Да и беседы с красавицей, замурованной в лёд – успокаивали. Потому как большую часть времени, он сам себе казался странным: привычные действия стали чуждыми. Его разрывало пополам.
Он был обречен на контакт с тем, что было внутри него на долгие тринадцать лет.
И Армин ни за что не передаст это кому – то другому.
Все как описывал ему Эрен.

в с е    у т р а т и л о   с в о й   с м ы с л

Нежелание или невозможность, что для Армина было словами синонимами, держать лицо – просачивалось в окружающий мир. Медленно. Поэтапно. Но, определённо заметно. И если простаков, вроде Кирштейна, можно было провести разговорами о новых исследованиях и колоссальной загрузке свободного и не свободного времени, приправив толикой уставшего вида. То с наблюдательным капитаном Леви, было сложнее. Любое собрание грозило закончится допросом о ментальном и физическом здоровье Армина, чего совершенно не нельзя было допустить. Леви, конечно, не был интуитом, но и дураком не слыл. От чего их привычные коммуникации, сопровождаемые немым укором: «Я не дал тебе сдохнуть. Эй, парень, смотри не облажайся!» - только усугубляли проживаемые дни, долгие и мрачные. Армину не нравилось врать разведчикам, не нравилось делать вид, что все хорошо. Но правда – уничтожила бы их. Летящих на крыльях свободы к своим грезам. Где долгие годы борьбы и отшельничества сослужили свою пользу, став превосходным топливом для этого полёта. Да и эйфория простых жителей, вернувшихся на некогда акутированные титанами, земли, только добавляли уверенности. Ибо спокойна, сытая и безопасная жизнь возвращалась в эти края.

Вот только, все утратило свой смысл.

Микаса

Шаги по зыбкой почве абсолютно самостоятельной жизни отдавались глухой болью внутри, но оставаться было подобно смерти. Она обещала - не умрет, будет жить, даже если это тяжело, даже если придется это делать в одиночку. Только вот не рассчитывала, не могла предугадать, что все будет именно так.

Где-то на краю сознания вертится мысль, что в этом и был весь смысл - стратегический ход в виде эффекта неожиданности воистину сработал на ура, оставляя Микасу абсолютно обезоруженной перед открывшимися перспективами, лишь с багажом сожалений. В центре - цель, выбранная наспех, в попытке успеть раньше, чем  но... Оглядываясь назад, думается, что верная. Единственно верная - вступая в Разведотряд она поклялась служить человечеству.

Если не сейчас, то никогда. Им не дадут и шанса.

Мир все еще был прекрасен, был больше, чем она могла только представить, но вместе с тем и куда более жесток, чем она могла только подумать: пока они выживали, весь остальной мир ж и л. Но если они сейчас справятся, то им больше никогда не придется выживать, больше никто не переживет то, что пережили они. Временами они - остатки 104-го кадетского корпуса - все же думали о том, что будет там - в нормальной жизни. Будто бы она была совсем близка, хуже титанов точно никого не будет, со всем можно справится, с людьми уж так точно.

А временами до нормальной жизни были тысячи миль. Часовые заседания в попытках выработать стратегию, попытки догнать технологический процесс, война? Неизвестность, пропасть, по которой они выстраивают шаткий мостик. Но Микаса верила в Ханджи, которая старалась больше, чем весь военный совет вместе взятые, ровно как верила и в Хисторию, которая была большим, чем в ней видели и чем она сама хотела быть. Если не верить, то что ей останется?

Иногда она говорила с Хисторией. Та признавалась, что не знает, что делать. Микаса её понимала слишком хорошо.

Микаса с легкостью нагоняет Армина. Несколько широких шагов, и она уже ровняется рядом. Они не говорили о том, что Эрена больше нет рядом. Пытались жить по инерции, будто бы ничего произошло, но... произошло. И получалось будто бы из рук вон плохо. Но они все еще друзья - успокаивала себя Микаса. Просто слишком много вещей изменилось.

— Армин, - Микаса совсем легко касается ладонью спины на несколько мгновений, давая понять, что рядом. - Пройдемся.

Несмотря на то, что в её голосе было уверенное утверждение, в нем было куда больше робкого предложения. Микаса все продумала, обдумала, взвесила. Она знала, что хочет сказать и даже почти подобрала слова, как именно, но все равно каждый шаг, каждое слово и действие ощущались чем-то слишком сложным, заставляя каждый раз переступать через себя. А что, если она ошибается? Она останется совсем одна.

Они идут на стену - это всегда стены. Все видно, ничего не слышно. Микаса не думала, что кто-нибудь бы хотел развесить уши лишний раз, после ухода Эрена, конечно, пара косых и подозрительных взглядов была, но... Все же они здесь. Это говорит больше любых слов.

— Помнишь, как стена Мария разрушилась? - разрушилась, будто бы сама собой, будто бы Микаса и не знает имена и лица виновников, не пыталась превратить их в кровавое месиво, потому что тогда это казалось абсолютно правильным. Она хмурится, где-то на отдалении рокочет головная боль, то затихая, то становясь сильнее, но все равно вспоминает. Этого не было в плане, но... — Тогда всё было проще.

Микаса признается на выдохе. Смотрит вниз - они были такими маленькими, крошечными. И всё же в огромном мире был только один враг. И они были все вместе. Микаса не скучает по старым временам - только видит упущенное, неисправленное. И не думает об этом слишком долго. Сожалений вокруг слишком много - не думать о них не при каких обстоятельствах, двигаться только вперед, что бы впереди не ждало.

-  Ханджи беспокоится, - не увиливая, не тая, не пытаясь подойти окольными путями, прямо, просто, так, как знает. - Сказала поговорить с тобой.

Микаса переводит взгляд на Армина. Не заметить изменений в его поведении было невозможно - он врал отвратительно, когда старался врать, то выходило еще хуже. Поэтому она и решила ничего не спрашивать, не вынуждая лишний раз к чему-то, что только сделает испортит все. Временами Микаса думает о "что, если" - запрещает себе, но они предательски проскальзывают - и приходит к мыслям, что это все она. Не доглядела. Не защитила. Не уберегла. На каждое "что, если" найдется "не", которое камнем будет висеть на её шее. Нарушенное обещание приглядывать за ними. Поэтому никаких "что, если", лишь только здесь и сейчас.

— Я сказала, что говорить не о чем, - пожимает плечами. Армином дружба была не про то, чтобы рассказать друг другу все, наоборот - про то, чтобы ничего не говорить, понимая без слов. Им всем тяжело жить дальше, искать свой путь там, где раньше были только стены. Микаса не знает, как облегчить даже собственный путь, то и дело рискуя поступить неверно. — Но если что, я рядом.

Она коротко кивает, по привычке поправляя на ветру шарф.
Микаса тоже беспокоится за него; это не то, что она скажет вслух, не видя в этом необходимости, - одна из тех вещей, о которых они все же куда больше молчат, чем говорят. И все же иногда... Наверное, это молчание несло в себе куда больше вреда, чем пользы. Но как быть иначе, она не знала.