ССЫЛКА НА РОЛЕВУЮ: https://thedome.rusff.me
ЖЕЛАЕМАЯ ВНЕШНОСТЬ: oscar isaac
ТЕКСТ ЗАЯВКИ:

МНЕ НУЖЕН КОНСПИРОЛОГ-ИЗГОЙ ∎ ???
∎ человек/охотник
∎ ветеран, городской сумасшедший

https://i.imgur.com/4tnm2NH.gif https://i.imgur.com/5GxmtMe.gif
oscar isaac

есть ли у нас в кране горячая война есть ли у нас в кране холодная война
как неужели совсем нет войны обещали же что будет после обеда
собственными глазами видели объявление «война появится после четырнадцати ноль ноль»
и вот уже три часа без войны шесть часов без войны что если войны не будет до самого вечера
ни постирать без войны ни приготовить чаю пустого без войны не испить

почему мы всегда думали что война никогда не кончится?

© Ия Кива

Годы спустя тебе всё ещё трудно заснуть на мягкой кровати. Просыпаться не в пять утра. Не обращать внимания на слишком явные   п р и з н а к и.
Твой психиатр, — упакованная в дешёвую этикетку костюма из zara женщина с зафиксированной улыбкой, — говорит, что у тебя паранойя, посттравматический стресс.
Твой психиатр ни хрена не знает [о том, что таблетки от боли и от тревожности ты спускаешь в сортир месяц за месяцем].
Обычная, почти классическая история, если бы не одно но: у тебя нет и никогда не было паранойи.
Ты привык доверять своему чутью — своим внутренностям, от сердца и позвоночника до застрявшей в бедре осколком афганской пули, — и оно говорит, что ты видел что-то [что-то, что сделало тебя сумасшедшим в глазах твоего психиатра, твоих сослуживцев, твоей семьи].
Ты что-то знал [про военную базу, про замаскированные фургоны с тяжёлой техникой, странных приезжих в твоём родном городе, про зверские нападения, о которых не говорили в полуденных новостях], — но не мог это доказать.
Ты что-то знал, — а в апреле две тысячи двадцать первого это узнали   в с е.


— Я очень давно не писал заявок, поэтому вам придётся понять, простить и уточнить в гостевой всё, что может быть не понятно;
— Персонаж — отставной военный, классическая история с ПТСР и досрочным выходом на пенсию по состоянию психического здоровья, однако причиной пережитого им стресса были вовсе не ужасы чужой войны, а встреча со сверхъестественным [на ваш выбор: оборотень разорвал сослуживца, клан вампиров, подбирающий раненых солдатиков и пускающий на консервы, etc];
— Несколько лет перед событиями сюжета герой занимался тем, что искал доказательства тому, что [твари], которых он видел, есть, существуют, и ходят среди людей даже здесь, в США, из-за особого рвения и эксцентричных методов приобретя репутацию ударенного по голове;
— Опционально: был завербован в проект "Ищейки" среди других военных и стал охотником [или же продолжал свои поиски в одиночестве до тех пор, пока по телевизору не объявили правду];


— Валентин — ребёнок из проекта "Гнездо", т.е. вырос и жил на военной базе, не зная нормальной жизни и обычного детства, а после сбежал перед взрывом в лаборатории, тем самым оказавшись одним из немногих выживших, брошенным выживать в дивный новый мир под Куполом. Хочется поиграть возрастной контраст персонажей, объединённых посттравматическим стрессом, чувством вины выжившего и невозможностью вести обычный [не армейский] образ жизни.
— Щенок, проваливай, ты ничего не понимаешь, — Щенок: /всё понимает/
— Заявка — заготовка, основа подо что-то. У меня есть целая куча идей, как это всё можно развернуть/продолжить в разные стороны, и привести хоть к "отцовской фигуре" и found family, хоть к романтическим отношениям с разницей в возрасте и миропонимании, которые нужно будет преодолевать, — в этом доме мы не кинкшеймим;

ВАШ ПЕРСОНАЖ: Валентин Уотерхаус, 19, ведьмак; выращенный в стенах военной базы сын главной ведьмы проекта "Гнездо", погибшей во время воздвижения Купола, беглец;

ПРИМЕР ВАШЕГО ПОСТА:

Пример поста 1

Слишком много зубов.

Администратор за стойкой, расплывшись в радушной улыбке, несколько раз ударяет ладонью по крышке зависшего принтера и, принимая молчание и отрешённый взгляд Мортимера за недовольство оказываемым сервисом, предлагает ему проследовать в раздевалку, не дожидаясь печати договоров. Он платит наличными и вперёд, — может быть, в этом кроется тайна её широкой улыбки, которая демонстрирует слишком много зубов для обычной дежурной вежливости статиста сферы услуг, — или (живые) лица людей теперь кажутся ему неестественными, слишком (живыми) подвижными по сравнению со стеклянными масками из его кошмаров.
 
По правде сказать, Морт понятия не имеет, каким в фитнес-клубе должен быть сервис, — он редко бывает в подобных местах (в последний раз это было, когда его вызвали рано утром на экспертизу тела CEO одной из нью-йоркских компаний, намотанного на неисправный спортивный снаряд, — так себе пропаганда здорового образа жизни). С уходом необходимости время от времени пересдавать нормативы или взбегать по лестнице на семнадцать пролётов офисной свечки, его физическая активность свелась к неспешным пробежкам, утренней медитации и подтягиваниям на железном шесте, висящим под потолком в его студии. Кажется, предыдущий владелец использовал эту конструкцию для крепления секс-качелей, — Бойд не вдавался в подробности.

Такие, как он, редко бывают в подобных местах, — худощавые молодые парни в дорогих шмотках, с цветом кожи на грани болезненной бледности и осмысленностью во взгляде, не вписывающиеся во фруктовый салат из мамочек, приводящих себя в порядок после очередных родов, работников частных охранных компаний, тех, кто пытается похудеть, чтобы наконец-то влезть в стандартный размер, тех, кто репостит в инсте рецепты сэндвичей с авокадо, и тех, кто просто тащится от процесса.
Раз уж на то пошло, если бы Мортимер захотел послушать совета TV-терапевтов, переехавших с плоских экранов в ленту фейсбука, и превратить своё тело в храм, стоило бы сначала завязать с кофе, таблетками и голоданием, а не наращиванием мышц на впалый живот с выступающей над ним клеткой рёбер, — нет, ему просто нужно устать. Вымотаться. Заставить себя упасть без сил, проспать до утра без единого сновидения, — только так есть шанс уложить в голове всё то, что сейчас происходит — с ним, с ними, со всем этим местом. 

Металлический шкафчик с номером “три” вызывает малоприятные ассоциации. Частные школы, где учатся дети богатых и знаменитых, — это отдельная экосистема, но внешне она мимикрирует под привычное всем представление: в коридорах там тоже есть шкафчики, и в них тоже каждый семестр заталкивают того, кто поменьше ростом. Попасть обезличенным пластиковой стандартной биркой ключом в замок удаётся раза с четвёртого, — тремор играет в пальцах и, как ни странно, виной тому не нахлынувшие воспоминания об интернате, — что-то другое.
Упёршись лбом в прохладную металлическую поверхность, Бойд вслушивается сначала в гудение крови в своих же висках, потом — в окружающее пространство: за дальней стеной монотонно шумит вода, обозначая проход в душевую, но в остальном первая половина рабочего дня не приносит сюрпризов, — здесь почти пусто.

В шкаф отправляются лёгкая куртка и сумка для сменной обуви и воды, — Морт не снимает футболку с длинными рукавами не столько из страха, что кто-то увидит его неудобные руки, — руки не слишком удачно вскрывшейся кинозвезды с аккуратно сведёнными в лучшей клинике шрамами и уже свежими синяками от слишком сильно затянутых полос искусственной кожи, — сколько затем, чтобы самому не смотреть на них лишний раз.

Бряц. Бряц, бряц. Бряц.

Бесплодные звуки ударов металл о металл раздражают, сбивают с толку, перегружают органы восприятия, и Морт механически лупит по дверце шкафа, — сначала ладонью, потом кулаком, — ещё несколько раз, пока боль наконец не отрезвляет, переключая сознание в режим поиска первопричины: микрогравитационное притяжение сломанного в очередной раз породило эффект. Замок заклинило наглухо.

— Слушайте, я заплачу за шкафчик, — чей-то тяжёлый взгляд давит между лопаток, и в этот раз Мортимер более чем уверен, что это не паранойя, а всего-навсего привлечённая шумом девушка из-за стойки администратора.

Пример поста 2

Укушенные январским заморозком шершавые губы пропитываются кровью, — любимый оттенок Клары: Dior 999. Мама всегда знала лучше, что ему подойдёт (этот выбор отдаёт вкусом его настоящей матери — солоноватым, тяжёлым, железистым вкусом жизни, денатурирующей в насыщенный, тёмный цвет смерти на Via Palestro 20 от Gucci).
Ленивое раздражение, так же неспешно пропитывающее его изнутри, тянет сыграть идиотскую шутку: склонившись к ладони, осмелившейся ударить его, оставить на ней болезненно-издевательский поцелуй, — но литые колокола, грохочущие под куполом запрокинувшейся от силы удара почти до упора назад головы, слишком тяжёлые, чтобы двигаться быстро, — момент упущен.

Доносящиеся откуда-то издалека, будто сквозь водную толщу не то Марианской впадины, не то керамического сливного бачка, отчаянные попытки Горского выполнить указание и продержать бандитов в растерянности как можно дольше, он мог бы принять за сумбурное эхо собственных мыслей, если бы наверняка не знал, что даже под наркотой не выдумал бы настолько нелепого оправдания. Это хорошо. Жаль, что хватает его ненадолго — лишь до того момента, когда неопределённость угроз превращается во вполне себе определённую пушку.
Мальчишка боится смерти, — и это нормально, наверное, — для людей и тех, кто немногим от них отличается до того, как на небе взойдёт луна или лес позовёт в свою чащу. Он — не боится, но умереть сейчас, — лишь мгновение спустя от того, как вернулся к жизни, — было бы неприятно. Было бы неприятно умереть снова.
Воспоминания — те, что из смазанного слайд-шоу в памяти телефона наутро после крутой вечеринки теперь превратились в чёткие, детализированные до абсурда живые картинки, — болезненно прижигают подкорку, скатываясь ядром для боулинга вниз по хребту.
Кэйшес морщится до гримасы, — трудно сказать: от сочувствия к своему компаньону по похищению или от его юмора, искромётного и безвкусного, но охренительно эффективного.

Звук, с которым, после секундной паузы, доппельгангер отхватывает люлей, напоминает что-то мучительно среднее между ударом о грушу в спортзале и звуком, с которым съедобная, но перезревшая груша шлёпается о пол, соскользнув с тарелки.
— Вы идиоты, — хрипло, но отчего-то отчётливо и уверенно, будто он здесь — босс, а не один из громадных русских, и будто бы уравнение не включало в себя пистолета, целей и транквилизаторов, произносит Кас.
— Ты тоже, — на выдохе добавляет он, глядя в глаза доппельгангеру, — но почти беззлобно, как старший брат.
— Хотите расскажу, почему?

В первую очередь — потому, что есть множество способов определить, что один из пленников не является оборотнем, а, следовательно, тем, кто им нужен, — и это свидетельствует о том, что, хоть эти ребята и знают о том, с кем имеют дело, — им не хватило либо мозгов, либо времени подготовиться лучше, — но Кэйшес не собирается им подсказывать.
Он, по правде сказать, не собирается говорить ничего вообще, — ему просто нужна тишина на пару секунд, — и он её получает.

— Всади им ещё по дозе, — слегка запрокинув голову, чародей заглядывает в глаза человеку со шприцем и шепчет что-то, слышное только ему, — на языке, который исчез пару тысяч лет назад, — рисуя кончиком языка круг на приоткрытых губах: просьба, которую невозможно не выполнить.
Сейчас его вряд ли хватит на большее — только большего и не нужно: приказ уже отдан, и нужно всего лишь слегка уточнить, кому — им, с помощью магии разума.

Русский медлит. Сперва попросту застывает. Кас успевает подумать, что, может быть, магия разума не сработает на того, у кого нет того самого разума даже в зачатке, и усмехнуться. Главарь банды прикрикивает на подчинённого, — нервно и зло, подсознательно понимая, что что-то уже не так, — и полупустые глаза мужчины вдруг наполняются небывалой осознанностью: сделав вираж по направлению к Горскому, он вдруг поворачивается к одному из своих напарников, не ожидающему подвоха, и всаживает иглу ему в шею. Бинго.