ССЫЛКА НА РОЛЕВУЮ: chill out crossover
ЖЕЛАЕМАЯ ВНЕШНОСТЬ: за славян целуем в щечки, за прочее не осуждаем;
ТЕКСТ ЗАЯВКИ: https://i.imgur.com/yR3DZDH.gif https://i.imgur.com/LLLRdwE.gif
А мы тут такие  к р а с и в ы е  ( при этом еще и в тельняшках ) решили построить красивый и добротный каст по истории России. Желаем усиленно завлечь таких же эстетов с чувством прекрасного на пожевать стекло. Будем рады видеть каждого, кто был причастен к политическому курсу ' make Russia great again ', но в особенности будем восторженно хлопать счастливо в ладоши тем, кто решится присоединиться к сколотившимся небольшим кастам времен Ивана Грозного и последних Романовых.
ВАШ ПЕРСОНАЖ: Федор Басманов — опричник фаворит и правая рука царя Иоанна IV Грозного, государев оруженосец-телохранитель и кравчий. Царев любовник, в народе — колдун, опутавший своими чарами демоническими всю Русь-матушку и разум солнцеликого повелителя великой державы.
ПРИМЕР ВАШЕГО ПОСТА:

Пример поста

Сдернув рванным движением холщовую пыльную тряпку ( более походившую на наскоро накинутую небрежным жестом мешок ) с тела своего ослабшего, пришедший в себя Федор Басманов, живо зажмурившись и глухо простонав от разлившейся по душе отчего-то воистину стравленной усталости, принимает сидячее положение и долго пытается всмотреться вокруг себя. Однако зрит лишь в малопроглядную темень, запах которой, что юноша мог едва, но все же распознать в крепком полуобмороке, был сравним с чем-то сырым и землянистым. Ощущая пробирающийся по рукам холод леденистый, он скользит ладонями встревоженно по полу в сторону, стараясь в лишний раз уйти от этих пренеприятных ощущений по изнеженной коже и не рухнуть случаем резко обратно наземь, да вдруг натыкается на что-то, что звенит стеклянным звоном достаточно естественным.

Федя, нахмурив брови соболиные в настороженности сердце опутавшей, переводит взгляд глаз родных ниже, примечая расставленные аккуратно бутылки с явно дурманящим сознание питием, а затем, присмотревшись уже более внимательнее в своем состоянии на столько, на сколько это было возможно сейчас вообще, к стенам с полками переполненными и углам с перевязанными мешками, вдруг понимает, что находится он не абы где, а в погребе, где по обычаю негласному хладное пристанище находили не только запасы съестные, но и прогневавшие царя рабы непокорные, коих порой сманивали сюда за кувшином вина новым да тотчас и казнили вдали от прочих хмельных глаз любопытных. Только Басманов все никак разуметь не мог, как в принципе смог здесь он оказаться — голова была напрочь пуста, лишенная будто колдовством маревым воспоминаний всяческих о последних часах жития.

В залитые светом коридоры слободы ничего не осознающий Федор Басманов выбирается неспешно на неслушающихся его ногах, придерживаясь руками за стены крепкие и щуря голубые очи от столь ослепительных в резвости переходов своих дворцовых красок вечерних. Голова кружилась так, будто огрели нехило так с намедни обухом по голове, но он все же решительно ступает вперед, направляясь не знамо куда, но как можно дальше от места заключения таинственного, да выходит это превесьма, правда, дурно: преданного опричника царя своего ведет из стороны в сторону, словно ветер ненастный мерные волны морские штормит зазря к песчаным берегам, а сам он ощущает естественнее преследующий его сладковатый аромат. Запомнился он ему еще по малолетству с недалечих от Елизарова болот, на которые сбегал десятилетний Басманов от нянек въедливых, в надежде доказать всем, что не трусливое дитя он более ни разу да зря его батька посему не берет с собой на войну супротив государевых врагов, и что любых чудищ лесных, о коих слагали средь местного люда легенды, побороть сможет взмахом игрушечного деревянного меча ( годного лишь на выучку военной грамоте, не более того, но ребенка это не шибком волновало тогда ).

И пряный запах этот приятный принадлежал красавке обыкновенной — растению крайне простому, уходу особого в природе дикой не требующего себе, но крайне опасному в этой самой неприметности своей. Только какого черта позабыла она здесь, при дворе Иоанна Васильевича, понять разумом затуманенным Басманов так и не мог. Не был сил ровным счетом ни на что, даже думами задаваться зазря, что не принесут ему ни пользы, ни вреда. Так и валится окончательно Феденька с ног, оперевшись в беспомощности около одного из поворотов в коридоре о стену и скатываясь по ней плечом на колени прямиком. И ничего не будит его окончательно: даже тяжелая чья-то поступь где-то в глубинах слободы ( отчего-то могло показаться, что обладателем ее был никто иной, как сам Малюта Скуратов, но опричник мог и ошибаться в своих преждевременных заключениях ) с сопротивляющимися вскриками взволнованного мужского гласа, что принадлежал кому-то смутно, но все же знакомому, остаются незамеченными.

— Федор Лексеич? — рассеяно оборачивается Басманов на тихонький голос, что окликивает его издали, и примечает опричник Андрюшку — юного служку кухарного, что иногда приносил горячие расстегаи ему волей душевной доброты. — Что же это? Тебе не хорошо? — подбирается мальчишка ближе к нему скорым шагом и опускает одну руку Федору на предплечье, другой ловко и без страха, что опрокинется, придерживая серебряный поднос с полнеными глиняными стаканами чего-то горячего. — Бледный ты, Федор Лексеич. Захворал, кажись. Давай лекаря покличу тебе? — на что Басманов лишь опускает руку свою до боли холодную на его пальцы горячие, хлопает по ним легонько так, оценив заботу юноши, и сжимает их, чуть потянув на себя, с секунду прикрыв глаза, заставляя тем самым слуге склониться ближе к его лицу. — Не надобно мне ничего, Андрейка, — дыхание опричника дрожит, но он собирается с остатками сознания, приоткрывает голубые глаза свои вновь и поворачивает голову в сторону подноса.

— Что это там у тебя? — нещадно хотелось пить. — Так это... Сбитень травяной, Федор Лексеич, — жмет плечами ключник прежде, чем Басманов резво перехватит один из горячих стаканов да практически залпом выпьет напиток целебный, не боясь ошпарить рта. — Осторожнее, не обожгись! — но Федор не слышал более предостережении — откидывает уже опустевшую глиняную посуду от себя, опирается спиной о стену и затылком, ощущая, как постепенно он наконец приходит в себя. — Времени сейчас сколь? Не разберу никак, — спрашивает спустя минуту Басманов, наблюдая за разливающимися персиковыми переливами небес, в которые бились в своих бесконечных полетах стаи черных птиц — все же приоткрытые ставни на Руси-матушке были краше всяких заморских картин. — Так вечер же уже давно, — смеется Андрюшка, не понимая такой растерянности государева опричника. — Гуляют все на пиру, как и положено.

— На пиру, — выдыхает расслабленно юноша, будто вторя по слогам верному ответу, но тут же меняется в лице, неожиданно наконец-таки вспоминая кое-что весомо важное. То, что выпало у него крупицами минут драгоценных из памяти пред тем, как оказаться пленником стен каменных огромных погребов. Стало быть, не обманули познания Басманова и заладилось убить травами яды притупляющие сонной одури ( действительно, красавки ) в себе — не удалось крысе зубоскалой, что гордо наречен был Калистом Васильевичем, вывести свидетеля случайного из запланированного дела незаконного. — На пиру, — вновь уже себе буквально под нос приговаривает Федя, рыща по себе руками и выудив из-под кафтана письмо, прямо вину подлеца доказывающее. Забыл проверить опричника пред тем, как спрятать его в комнатах под тканями пыльными — кравчий этим самым, значится, и подписал себе смертельный приговор. — Да, только вот, кажется, близится он к завершению уже, — подмечает служка вовремя, хлопая в непонимании глазами своими огромными.

— Ч-что? Как это к завершению? — и становится Федор ни жив, ни мертв. Подскакивает на месте, словно и не он едва помер от чужой хитрости ранее, не его забрали тени беспокойные в царство пустое. — Пил ли вино государь? Отвечай немедля! — все нутро в Басманове содрогалось от волнения чрезмерного за жизнь царскую и нарастающего гнева постепенно не то на самого себя, не то на Собакина, который все же умудрился обвести его вокруг носа. — Мне откуда знать? Поди и пил. Уж чего-чего, а Калист, чай, не оставит его без этого, — выругнувшись тихо — все же не даром пошел от крови воеводы, — да списав все на проклятье, Федор, приобретя силу былую, понесся по коридорам прямо в залу богатую и шумную, где происходили обычно застолья широкие, не думая, кажется, ни о ком и ни о чем более, как об Иоанне Васильевиче Рюрике — о том, кого преданно оберегать от смуты всякой клялся; о том, кого видеть на троне желал и впредь, и никто более, по скромному мнению его плебейскому, не был его достоин.

Отредактировано amore more (21.10.2021 05:36:38)