ССЫЛКА НА РОЛЕВУЮ:Дом
ЖЕЛАЕМАЯ ВНЕШНОСТЬ: lou schoof
https://funkyimg.com/i/319Xu.png
ТЕКСТ ЗАЯВКИ: У Спарты тщедушное тело, писклявый голосок двенадцатилетней и мёртвый взгляд. К осени Спарта сгибается пополам, зимой становится почти лежачей - Шельмы стекаются к кровати, приносят еду и свежие новости. Спарта выглядывает из своего кокона, приподнимается на локтях и медленно раскуривает трубку. Старожилы Дома помнят её ребёнком, серые стены помнят её первые шаги, память об этом плотная и осязаемая - в отличие от других жительниц этих комнат, у Спарты нет кошмаров, которые заставляют её вскакивать по ночам с застывшим на губах беззвучным криком.
Спарта выбрала своё отречение сама, это первая жертва, необходимая и самая трудная, та, о которой забывать нельзя. Спарта не требует ответной доброты - та, что не готова её дать, попросту не стала бы Шельмой.
Спарта ласкова и нежна со своими, подчёркнуто нейтральна по отношению к остальным и выжигающе холодна к чужеродным элементам. В её руках нет физической силы, но каждое её прикосновение - уверенное, твердокаменное, каменоломное; в её улыбке тепло и забота, но взгляд при этом не меняется никогда.

Что надо знать:
- Спарта - лидер у Шельм
- есть написанная анкета, и если вам лениво ее переписывать, можно обойтись пробным постом
- когда-то игрок, писавший Спарту, передал нам ее в руки, и мы очень не хотим менять Шельмам лидера. из очевидных плюсов - посты не наиграны, так что есть шанс немного подладить персонажа под себя
- у Спарты и Кощея что-то было (за всеми подробностями приходите)

ВАШ ПЕРСОНАЖ: Соловей, вожак гарпий, очень нужна Спарта для подпольного бизнеса местного разлива и чтобы девочки не плакали и Кощей по бывшей не грустил
ПРИМЕР ВАШЕГО ПОСТА:

..

Два и два - четыре, три и три - шесть, четыре и четыре - восемь, пять и пять - десять... Два и два - четыре...

Детская считалочка, подхваченная у кого-то из воспитанников, настойчиво расклевывает виски.

... четыре и четыре - восемь, пять и пять - десять...

- Вы идете на летучку?

Звучит холодно. Колючий взгляд провожает в лопатки. Он неохотно поворачивается, скользит взглядом по смутно знакомому лицу (мужчине на вид лет пятьдесят, но взгляд у него ледяной и жесткий, за грудиной перебирает холодом, словно чьи-то пальцы трогают кости ребер. проверяя прутья клетки на прочность) и замирает в стойке, не сразу находясь с реакцией. Таблетки, выменянные у Термита, делают его медленным. Ему хочется натянуть капюшон, чтобы никто не видел его лица. Каждый раз, когда к нему по кличке обращаются в общих коридорах, он вздрагивает, словно это было не ему...

- Во сколько?

Этот похож на Паука, но память носителя подсказывает, что они коллеги. "Флейтист, кажется". Безликий вежливо улыбается, но его выдают руки - пальцы катают бусину на завязке капюшона, это не его жест. И вершительский пастух, должно быть, что-то замечает - по тому как его бровь медленно ползет вверх. Безликий отдергивает руку.

- Извините, коллега. Нервный день, понимаете... - пальцы разминают закаменевшие мышцы шеи, жест должен означать неловкость.

- Что-то случилось?

- Домашние дела. Не суть...

- Летучка через... - Флейтист закатывает рукав и смотрит на часы. - Сорок восемь минут. Я думал, у вас занятие.

Уходи.
УХОДИ СРОЧНО МАТЬ ТВОЮ ЧЕГО ТЫ ЖДЕШЬ?!

... пять и пять - десять...

- Я на него и спешу. Увидимся. - резко бросает Безликий.

Флейтист смотрит ему вслед, и против воли приходится спешить, чтобы побыстрее скрыться с траектории чужого взгляда....

Ты ведешь себя подозрительно.

... два и два - четыре, три и три - шесть, четыре и четыре - восемь, пять и пять - десять...

Он поднимается по лестнице, размечая шаги нервной дробью каблука, и, толкнув дверь, оказывается в классе. Гомон стихает; тридцать пар глаз смотрят на него, чья-то нервная дробь пальцев по парте вторит ему, попадая в такт считалочке. Он не замечает, что его губы шевелятся, повторяя текст монотонным речитативом (почему это кажется ему важным?): пятьипятьдесять...

- ... С вами все в порядке? - голос двоится и дрожит, Безликий встряхивает головой и больно напарывается бедром на угол учительского стола. С края падают книги по математике за десятый класс...

- У вас кровь.

Кровь?

Безликий (не называй себя их кличкой, не смей думать о себе, иначе они заберутся к тебе в голову и все узнают, а нам не нужно, чтобы они проведали про наш маленький секрет, не так ли?) смотрит на свою руку, ладони у него кровоточат от косых порезов, как будто он выставил их перед собой, защищаясь от ударов ножа.

- Открывайте домашний параграф. - хрипит Физик, наклоняясь за книгами.

- Нам ничего не задавали.

- Что за вздор. - ему кажется, что он сердится, но чувства, приглушенные таблетками, словно доносятся до него сквозь тяжелое ватное одеяло.

Он собирает книги, на красных обложках почти не видно крови. Он почти уверен, что она ненастоящая, если бы только они не смотрели на него так...

Стояли звери около двери. В них стреляли, они умирали.

- Что?

С ладоней кровь бежала вниз к запястьям, на коже остались отпечатки зубов там, где кожу до синяка сминали челюстями.

Кто-то рассмеялся.

- Какие, наверное, глупые эти ваши звери.

Два и два - четыре, три и три - шесть, четыре и четыре - восемь, пять и пять... Лампочка под потолком мигнула и брызнула, осыпавшись градом острых осколков. Кабинет погрузился в темноту.

Тридцать пар глаз мертво смотрели в никуда. Безликий оттер рукавом пот со лба и рухнул в кресло, пружины взвизгнули в оглушительной тишине. Он оттолкнул каблуком стреляную гильзу, невесть каким образом закатившуюся под стол, и открыл журнал.

В нем была единственная запись.

Соловей, проснись.

И он проснулся.

***

Вымокшие до нитки, они брели по раскисшей Дороге. Данко шатало от усталости, и в какой-то момент Соловью пришлось подхватить его под колени и подсадить себе на спину. Иногда он спотыкался о корни, торчавшие из-под земли, и матерился во все горло, ненавидя дождь, который скрадывал видимость до десяти шагов, и мир, который представлял собой нагромождение песка, деревьев и ржавого железа.

Они вышли из леса когда стемнело. В кедах хлюпала вода и грязь. Дождь переждать было негде, и им не оставалось ничего другого, кроме как идти дальше. Данко, выбившись из сил, повис на нем, как тряпичный рюкзак. Мимо, тяжело громыхая, пронеслась какая-то машина, но они не успели ничего сделать - добились только того, что их окатило грязной водой до колена. Становилось холодно; у Данко губы посинели, а Соловей выбивал чечетку челюстями, продорогнув до костей.

- блин. блин, блин, блин! - гарпия с размаху пнул булыжник, и тот, проскочив по размякшей дороге, грузно плюхнулся в лужу. -  Эй, Данко. А че будет, если мы тут сдохнем? Может, быстренько покончим с этим, чтобы проснуться поскорее, а?

В исполнении гарпии это звучало почти весело, но смешок не шел, застрял в горле, как рыбья кость. не сглотнуть - не выхаркнуть.

*мат*.

- Данко?..

Тот не отозвался. Соловей сгрузил его на обочине, чудом не уложив волосами в грязь, и проверил пульс - тот слабой капелью бился ему под пальцы. Взрыкнув, гарпия поднял Данко на руки - если бы он так не вымотался, это было бы легко, вес у мелкого был птичий - но в нем самом жизни осталось не так уж много. Маску они оставили в том лесу, разбросав осколки так далеко друг от друга, что собрать ее, как мозаику, было бы практически невозможно.

Соловей знал, что это ничему не поможет, но не мог не попытаться, понукаемый каким-то детским суеверием, который заставляет в бурю колоть пальцы булавкой на откуп. Мотнув мокрой челкой, он пошел дальше с Данко на руках. Где-то сбоку выплыла железная решетка ограды. Вывеска над ней говорила всем и каждому, что вход воспрещен, но Соловей вертел на хую подобные предупреждения и уверенно двинул через пустое шоссе.

Калитка была не заперта. Судя по всему, это было что-то вроде кладбища для старых машин. Здесь были и совсем уж ржавые корыта со стершимися номерами и ржавыми листами металла, а были и обычные машины, которых пруд пруди в Наружности.

- Подожди, чувак. Я все разрулю.

Дождь не становился слабее. Соловей опустил безвольное тело (спящего, как он надеялся) Данко у огромного дуба, вросшего корнями в отравленную бензином землю, и направился к ближайшей тачке, которая хотя бы отчасти выглядела работоспособной. Замок ожидаемо не поддался, и следующие минут пятнадцать Соловей убил на то, чтобы расковырять его шпилькой. Втащив Данко на заднее сиденье и захлопнув дверь, он отсек их от шума дождя снаружи - и только теперь выдохнул.

Им повезло, машина была в рабочем состоянии, а Соловей, выломав бардачок с мясом, нашел там и ключи зажигания. Старый пикап затарахтел, приходя в себя после долгого застоя; этот звук, должно быть, разбудил Данко - тот дернулся на заднем сиденье и открыл глаза.

Соловей пощелкал по кнопкам и включил печку, надеясь, что старый двигатель не взорвется к херам и не спалит их заживо в этом гробу из железа.

Он отодвинул сиденье назад и протянул Данко относительную чистую тряпку, а сам стянул с себя футболку и с отвращением скинул промокшие насквозь кеды и носки.

- Еще я нашел банку газировки, три шоколадных батончика. Глянешь, что в багажнике позади тебя? - Соловей подумал снять джинсы, но в конце концов отмел эту идею - он почти привык к этому омерзительному ощущению прилипшей к коже ткани.

На языке кололась уйма вопросов, но он не мог определиться, какой из них важнее.

- Ты в порядке? - гарпия отодвинул кресло назад и перелез к Данко на заднее сиденье, отобрал у него тряпку и провел ею по его волосам. Со светлых прядей капала вода, разбегаясь дорожками вдоль скул.

Воздух в машине начал постепенно нагреваться. Сиденье под ним уже успело промокнуть, и Соловей взобрался на него босыми ногами, сев на корточки и прижав колени к груди.

- Ты знаешь, куда можно поехать? - он с сомнением покосился на водительское сиденье; ему приходилось водить машину всего раз - и то до ближайшего столба. - И вообще... Как ты-то сюда попал? Может, и вывести нас отсюда получится...

В Доме-то нас наверное уже хватились.
Но это Соловью было почти безразлично. Он достал батончик и развернул фольгу.