http://co.forum4.ru/files/000f/09/5e/22968.css
http://co.forum4.ru/files/000f/09/5e/47859.css
http://co.forum4.ru/files/000f/09/5e/41555.css
[НЕ ПРОПУСТИ!]
[29.11.] С 29.11. некоторые правила упраздняются к тому, что - за что голосовали, то и поставили (администрация снимает с себя все полномочия по выбору работ дня). Без ограничений на количество попаданий. Раз в неделю/две, тема с выбором будет закрыта. Что это значит? Это значит, что в таблице будет ВЫБОР АДМИНИСТРАЦИИ. В котором будут собраны все работы за неделю, зацепившие внимание амс. В Daily Art News о.2 выбор администрации будет отмечен отдельным сообщением с соответствующей пометкой.

[12.11.] Друзья! Обратите внимание на нововведение в выборе работ дня: теперь в таблице будут присутствовать три работы по итогам голосования пользователей, и три - по итогам голосования амс-состава. Сами правила голосования остаются прежними)
[12.10.] Товарищи ренессановцы! У нас изменился дизайн, искренне надеемся, что администрацию камнями не забьют (у нас демократия, помним)).
А еще у нас больше не будет баннера-дня, зато будет дизайн дня, за который вы можете проголосовать, ну или если не будет дизайна - будет еще один эпиграф или аватар.
P.S. А еще мы вернули голосование за работы дня и пересмотрели ранги, с новой системой, уже можно ознакомиться в соответствующем разделе ;)
» на рекордных скоростях
[БУДЬ В КУРСЕ]

[КОНКУРС: РЕКЛАМА ДЛЯ РЕНО] - - аннулирован.

[лента в профиль] - для всех, у кого стояла лента - смена на новую - бесплатно. Для тех, кто хочет поставить себе - стоимость с 1500 флоринов, упала до 300. Предложение ограничено!
[открыто голосование на работы дня]
" П р о р ы в "    н е д е л и        
Прорыв недели Прорыв недели Прорыв недели Прорыв недели Прорыв недели Прорыв недели Прорыв недели

Photoshop: Renaissanse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Photoshop: Renaissanse » Дневники & фотоальбомы » Тили-тили-бом, или Уроки и персонажи


Тили-тили-бом, или Уроки и персонажи

Сообщений 21 страница 35 из 35

1

http://savepic.ru/4366961.png

Оглавление:

http://savepic.ru/4339313.png фотошоп:

http://savepic.ru/4339313.png ролевые:

1. Кадрирование портрета (п. 2);
2. Работа с выборочной коррекцией
(п. 19);
3. Обработка каналами (п. 4);
4. "Коричневая" основа для минимализма
(п. 5);
5. Минимализм (п.18).

Ноа Эдмунд Кавендиш;
Эхри Энгус О'Ши;
Янне Кристоффер Ланг.

Отредактировано Домашнее Чудовище (05.07.2015 14:45:26)

+2

21

ИЮНЬ 2015


http://savepic.su/5174619.png

ЭХРИ ЭНГУС О'ШИ
НЕМОЙ

So here I am
In solitude I stand

Из кухни его выгнали. Нежно и ласково попросили не мешаться под ногами, настоятельно порекомендовав проверить притихшего Роджера. Подобравшего под себя лапы Роджера, который размеренно жевал кость, предсмертно пищащую под натиском зубов. Под массивными лапами, обхватившими игрушку с обеих сторон. Ему, впрочем, как и ей, было не столь интересно, что творится на закрытой от любопытных носов кухне, Эхри, однако, тоже. В конце концов, он прожил в этом доме уже достаточно времени, чтобы знать, как Агата умеет готовить и с какой ответственностью она подходит к каждому блюду. Особенно для гостей. Особенно для приглашённых в узкий семейный круг гостей.

Пальцы, до этого беспрестанно теребившие рукав рубашки, замерли, а Энгус шумно выдохнул, привычно поджимая губы. Привычно переживая, поскольку эйфория, настойчиво ощущавшаяся на протяжении нескольких недель, услужливо уступила место привычному волнению. Едва ощутимому страху, разъедавшему изнутри всепоглощающей паникой. О’Ши шумно вздохнул и переключил внимание на Роджера, исподлобья наблюдавшего за присевшим рядом хозяином. Хозяином, на чьих плотно сжатых губах появилось блеклое подобие улыбки, заставившее приподнять голову и даже выпустить из пасти протяжно заверещавшую кость. Казалось, такое стечение обстоятельств её мало устраивало, а вот Эхри — ещё как. Он был бы рад выбраться из ставшей родной неуверенности. И взглянул на расставленные на полках книги. Ведь где-то там, среди разномастных томов, скрывался его первый сборник. С единственным рассказом, но его. Напечатанным. Там, среди старательно собираемых историй, прятался журнал с другой зарисовкой. С Лауритсом, перед которым всё ещё было стыдно. Там, среди маститых писателей, должна была появиться ещё одна книга. С его рассказом. Его рассказами. Энгус сглотнул и протянул ладонь к Роджеру, который наклонил голову, с любопытством наблюдая за приближающейся рукой. Возможно, он заметил, что пальцы дрожат, но не стал привлекать к этому внимание, довольно высунув язык.

О’Ши был действительно рад. Искренне рад, ведь где-то под толщами страха перед очередным неизведанным скрывалась гордость. Его гордость. Забитая предрассудками и робостью гордость, которая все эти дни наполняла сердце и вынуждала насильно улыбаться. Но искренне. Улыбаться Ира и прятать улыбку от посторонних глаз, стараясь быть прилежным и достойным внимания учеником. Улыбаться Роджеру и прятать улыбку от родителей, видя особую нежность, с которой Агата смотрела на него, с которой целовала в лоб и говорила, что всегда им гордилась и знала, что у него есть особый талант. Майкл не отставал, и Эхри смущенно краснел в кругу семьи, пряча лицо ото всех, позволяя псу себя облизывать и вилять хвостом. Ходить вокруг и около, словно где-то рядом крылась подсказка, почему Энгус уже которые сутки был счастлив. Неимоверно счастлив и неимоверно испуган, с благодарностью вспоминая Ира.

Подушечки пальцев заскользили по вытянутой острой морде и задержались на носу, который О’Ши аккуратно, но настойчиво обхватил пальцами выработанным за полтора года движением, вынуждая Роджера замотать головой и чуть отстраниться. Дать возможность расслабиться и забыть о бившемся внутри напряжении. Ведь не зря многие сверстники говорили, что подобные ужины их скорее смущали, нежели радовали. И птица, неистово бившаяся о рёбра, стала тому подтверждением. В конце концов, в фильмах мамы начинали показывать детские фотографии и рассказывать забавные с их точки зрения эпизоды из детской состоятельной жизни. Даже глухонемые мамы на это способны, и Эхри резко выдохнул через нос, тут же состроив Роджеру удивлённое лицо.     
           
I've got dreams inside
I need to realize

Агата всегда говорила, что он самый талантливый ребёнок с перспективным будущим. Немым перспективным будущим. Энгус пожал плечами и облизал губы, устремив взгляд за окно. На медленно проплывавшие облака, заволакивающие сереющее небо, постепенно готовящееся ко сну. На одинокие высокие ветки деревьев, опоясывавших дом со всех сторон: все они, когда-то давно маленькие, горделиво возвышались над гаражом. Выросли и окрепли они. Вырос и не изменился О’Ши, посмотревший на приоткрытую дверь, откуда доносились звуки шагов и ароматы приготовленных блюд. А ещё отчётливо ощущалась предпраздничная суета, полностью завладевшая вниманием: почесав Роджера за ухом, Эхри оттолкнулся ладонью от пола и медленно, неохотно встал. Словно размышляя над правильностью принятого храброго решения: сделать небольшое, но затратное усилие или же спрятаться в импровизированной берлоге, сославшись на самочувствие? Энгус набрал в лёгкие воздух, стараясь не обращать внимания на суетливое сердце, и окончательно выпрямился. Поправил рубашку, разгладил складки и дал себе фору. Чтобы успокоиться. Вдохнуть полной грудью ещё раз и выйти за пределы своей зоны комфорта, бесшумно спуститься по лестнице, ощущая приятную прохладу под ладонью. Остановиться на последней ступеньке, выглядывая из-за угла, как обычно делал нашкодивший Роджер, и погладить выступавший на перилах цветочный узор. Агата признавалась, что в детстве хотела стать флористом, О’Ши хотел набраться храбрости, и, спустившись, он направился в зал.

Там Агата ловко расставляла посуду. Четыре тарелки. Сердце привычно затрепетало. Четыре столовых прибора. Эхри сглотнул, поворачивая голову к Майклу, чья ладонь привычно легла на затылок с небрежно стянутыми на нём в пучок волосами, а пальцы потянули за резинку — Майклу не нравилась эта привычка. Три бокала, ведь Эхри совершенно не пил. Любимый высокий прозрачный стакан. Эхри широко улыбнулся, стараясь унять мелкую и едва ощутимую дрожь. Ведь он должен быть счастлив, потому что Ира вёл его к осуществлению мечты. К бойким стремлениям. К самостоятельному будущему. Накрашенные губы коснулись щеки, а большой палец стёр оставленный от помады след. Сегодня светлой.

Ему позволили взять лишь наполненный практически до краёв лимонадом графин и донести до стола, водрузив рядом со своей тарелкой. В двадцать два года он оставался всё таким же ребёнком, которого Агата и Майкл увидели в детдоме. Энгус постучал костяшками по спинке стула, даже не зная, чем может занять себя в светлом и просторном зале, разделённом на две зоны, обеденную и для отдыха. Привычно для себя вздрогнул, когда в прихожей зазвонил звонок, эхом разлетаясь по дому. Вздрогнул, когда тёплая ладонь Майкла подтолкнула к выходу, а в помещении раздался его голос. Голос единственного в их семье человека, кто умел говорить. Впрочем, сегодня их должно было оказаться двое. Окажется. И кивнув, О’Ши постарался вжиться в не разношенную роль хозяина, направляясь прямиком к двери. Украшенной витражом двери, который рассыпал силуэт на множество нескладных изображений, окрашенных в приглушённые цвета. Его, Эхри, в том числе. Выдавая его присутствие и вынуждая отреагировать немедленно, слабыми пальцами прикасаясь к замку, который громко щёлкнул, взметнув в душе новую волну беспокойства. Возможно, он покраснел. Возможно, стал белым, соревнуясь с используемым в его школе мелом. Возможно, не изменился в лице. Энгус потянул на себя дверь, поворачивая ручку, и улыбнулся, выходя из укрытия витража.

Улыбнулся искренне, пускай и немного нервно. Улыбнулся с явным желанием поприветствовать как следует. Кивнул, пряча взгляд, и сделал шаг в сторону, виском прислоняясь к прохладному витражу. Если, возможно, внешне он и смог сохранить самообладание, то внутри всё пылало. Билось в агонии перед паникой. Агата может показать его фотографии. Агата может рассказать смешные истории из детства. Агата может открыть самую страшную тайну, из-за которой стало зябко. О’Ши поёжился, закрывая за гостем дверь, и развернулся к нему лицом, прислоняясь к многогранному витражу. Таким же был Ира, как и полагалось умному и много знающему человеку. Эхри наклонил голову в бок, стараясь нигде не задерживать взгляд, и вновь улыбнулся, прикусывая нижнюю губу. С благодарностью улыбаясь Майклу, который взял эстафету в свои руки:

Добрый вечер. — Голос у Майкла был приятным. Таким читают сказки детям на ночь. Добрые сказки со счастливым концом. Энгус же надеялся, что это было лишь начало. Счастливой сказки. — Надеюсь, нормально добрались? Насколько слышал, сегодня пробки на главных улицах. Майкл. — Майкл мог не представляться, потому что Эхри рассказывал о нём. Ира знал. Его, Эхри. Майкла. Агату. Роджера. Не видел Роджера, но имел прекрасную возможность познакомиться. — Агата сейчас на кухне, не может отойти от главного блюда, поэтому хозяйка предстанет перед нами буквально через несколько минут. — О’Ши улыбнулся, видя уверенную улыбку Майкла, и наконец-то отошёл от витража, последовав за компанией из двух людей. Двух разговаривающих людей. Говорящих. Это казалось почему-то необычным, и неуверенность, скованная страхом, постепенно уступила место заинтересованности.


Эхри действительно был не в силах отказать Роджеру. Как и оказался бессилен перед простым и сокровенным желанием послушать, рассеянно перекатывая в ладонях всё тот же ребристый мячик, который так и не придумал куда деть. Ведь Агата не одобрила бы его порыва складировать грязные вещи на идеально чистую скатерть, а Майкл сделал бы замечание, оставь он игрушку валяться без дела на полу. Энгус прикусил нижнюю губу и кивнул, прекрасно понимая, что Ира прав. Абсолютно прав; и сам доберман словно соглашался с ним, исподлобья смотря на хозяина. Преданными и умными глазами. Глазами пса, который вскоре переключил всё своё внимание на игрушку, не желая слушать ни про каких-то определённо подозрительных котов, ни про других собак, вряд ли находящихся в пределах досягаемости. 

О’Ши раскрыл и чуть наклонил ладонь, по которой к кончикам пальцев медленно покатился мяч и в конечном итоге уткнулся в нос Роджера, отчего доберман чихнул, тряхнув головой. Отступив назад, насколько позволяло расположение стульев, и пригнулся вслед за слетевшей на пол игрушкой, сосредоточенно толкая ту под стол, где и собирался пировать. В конце концов, ему всегда что-то перепадало. Эхри осталось лишь чуть наклониться, зажав сложенные вместе ладони между колен, и посмотреть, как пёс, немного покружившись, улёгся возле хозяйских ног, привычно наваливаясь столь же привычной тяжестью. Вселяя уверенность и не бросая даже в столь щепетильной и нервной ситуации. Позволяя улыбнуться и выпрямиться, переведя взгляд на собеседника, временно лишённого внимания. Ему хотелось бы расспросить про Канжи, но Энгус не успел: он чуть отклонился назад и сильно задрал голову, чтобы увидеть Майкла, прошедшего в зал с объёмной тарелкой с закусками. Пальцы, вцепившиеся в стул, чтобы О’Ши не упал, обескуражив тем самым даже Роджера, разжались, когда широкая ладонь легла на затылок и надавила на него, вынуждая принять привычное положение. Приличное. Положенное взрослым людям, знакомым с этикетом и рамками приличия.

Творческие люди всегда непосредственные, — заметил Майкл, ставя закуски между двумя собеседниками, и сдержанно улыбнулся сыну. Впрочем, от Эхри не ускользнул и едва заметный упрёк, тут же исчезнувший, стоило только Майклу перевести взгляд на Ира, который, как наверняка тот считал, попадал лишь под категорию взрослых и правильно воспитанных людей. — Особенно необычные творческие люди.

Энгус резко поднял голову и поджал губы, ведь подвоха он ожидал именно от Агаты, но никак не отца, предпочитавшего ведущую роль в таких важных и неловких вопросах отдавать другим. Ладонь опустилась на макушку, а О’Ши посмотрел на стол, пожимая плечами. Позволяя Ира решать самому и полагаться на собственные ощущения. Ведь Эхри знал, что отец ошибается и преувеличивает. Эхри всего лишь гипнотизировал салфетку вместе с лежащим рядом карандашом, постепенно отделываясь от смущения, несоизмеримого с любопытством, вскоре полностью завладевшим Энгусом:

«А каким он был, Канжи?» — быстро написал, не заботясь о почерке, ведь времени оставалось катастрофически мало, а нарезанный кубиками сыр разных сортов притягивал взгляд, услужливо напоминания, что из-за волнения О’Ши абсолютно ничего не ел. Впрочем, это не столь волновало, сколько минутная уединённость и возможность задать последний личный вопрос. Эхри не решался судить о «мужчинах у Ремарка», но о собаках кое-что знал. Знал, но вновь не успел поделиться, уже оборачиваясь на звук шагов. На приятное и мелодичное цоканье невысоких каблуков. На светлую и нежную улыбку матери, которой ответил взаимностью, неосознанно откладывая карандаш.

С Агатой они были чем-то похожи: рыжие, любящие улыбаться и искренне реагировать на происходящее. Зачёсанные назад волосы, собранные в тугой высокий хвост, спадали на плечо, на кокетливое зелёное платье чуть выше колен и с рукавами-колокольчиками. Просто. Без лишних деталей. Под стать Агате, которая подошла к почётному гостю и, опередив чьи-либо действия, легко и невесомо коснулась его щеки своей. Вынудила Эхри потупить взгляд и поджать губы, чуть приподнимая брови. По-настоящему покраснеть и подумать о столь уникальной и соблазнительной возможности залезть к Роджеру под стол, скрывшись от всех взглядов и стремительно развивающихся событий. Настолько стремительно, что он даже не уловил момент, когда мама обратилась к нему, сопровождая все свои быстрые и выверенные годами жесты улыбкой. Немного озадаченной, ведь Энгус лишь моргнул и нахмурился, вынуждая повторить вопрос. Ответить на вопрос привычным в их доме способом, запрещавшим полюбившиеся О’Ши бумажки. В конце концов, его методично учили принимать себя. Уважать себя. Не ставить себя ниже окружавших людей, едва ли знакомых со всеми трудностями, с которыми ему пришлось столкнуться, чтобы вырасти в самостоятельного и отзывчивого молодого человека, способного всё так же искренне и счастливо улыбаться. 

Агата рада вас видеть, — перевёл Майкл для Ира, пока Эхри комкал пальцами салфетку и неумело заталкивал её, тихо шуршащую и протестующую, в карман брюк. Скорее по привычке, нежели по необходимости прятать очевидные и так понятные родителям улики. — Агата умеет читать по губам, — между делом, между одной-другой приветственной фразой, заметил Майкл. Энгус наклонился вперёд и легонько почесал навострившего Роджера по носу, пока чувствуя себя лишним во взрослых разговорах, лишённых необходимости делиться сокровенными секретами. Те, в конце концов, ещё наверняка появятся, но где-нибудь в конце, когда пальцы устанут держать столовые приборы и фужеры, когда тарелки потеряют опрятный вид, а украшенные со знанием дела блюда останутся лишь в воспоминаниях. И вот тогда, когда наступит время десерта, начнётся время задушевных бесед и неловких тем. О’Ши украдкой посмотрел на Ира и улыбнулся собственным мыслям, в которых этот открытый и доброжелательный мужчина расскажет что-нибудь о своей жизни. Роджеру ведь наверняка будет интересно послушать. 

Впрочем, началось всё совершенно обычно. За столом. С сидящих напротив родителей с привычным и невозмутимым спокойствием, тонувшим разве что в доброжелательности. В благодарности за небольшое содеянное чудо, вселившее в Эхри уверенность хотя бы на несколько недель. С привычных и дежурных фраз, с которых обычно начинались разговоры в фильмах, когда домой приводили хороших друзей или близких людей. С банальных фраз, неспособных выразить простую человеческую благодарность.

Эхри о вас много рассказывал, — привычно и непринуждённо перевёл Майкл, наливая в выставленные перед ним фужеры вино. — Это не первые в его жизни курсы, но ещё ни разу он так высоко не отзывался о своём педагоге. — Энгусу хватило выдержки, чтобы не повернуться к Ира. Чтобы не упасть лицом на тарелку с ресторанного видом салатом, украшенным сверху зеленью. На небольшого размера пирамиду, аккуратно созданную нежными и уверенными руками. Майкл протянул гостю наполненный бокал.

Эхри не знал, был ли Ира благодарен за подобные слова. Удивлён ли нелепостью или банальностью наверняка часто всплывающей в разговорах с ним фразой. Озадачен ли предметом разговора, наверняка неуместного за трапезой. О’Ши вздохнул и ссутулился, тоскливо скребя вилкой по основанию выстроенной пирамиды. Величественной. Искусной. Более достойной похвалы, нежели упоминание тщетных попыток Эхри писать. Несмело взглянув на родителей исподлобья, он медленно и неохотно, словно боясь сделать неверный шаг, поднял ладони и торопливыми размашистыми жестами попросил их не докучать гостю столь скучными темами. Им, кого Ира и так видел относительно часто, чтобы вряд ли захотеть обсуждать ещё и за ужином. Впрочем, Агата лишь игриво отмахнулась и переключила внимание на гостя, привычно засияв:

Наверное, раз он так высоко отзывается о своём педагоге, то наверняка и занимается с особым усердием? Иногда Эхри днями пропадает у себя по вечерам и даже забывает есть, хотя готовит Агата не так уж плохо, чтобы игнорировать её еду. 

Энгус знал, что это шутка в привычном для Агаты стиле, но уже чуть ли не вознамерился заползти под стол. Чуть съехал вниз, упираясь кистями с приборами во врезавшийся в кожу край стола, и всполошил Роджера, посчитавшего, что его собираются кормить.

Успешно ли хоть он голодает? — нежно поинтересовалась Агата, с понимаем смотря на смущённого ребёнка, которому не стала делать никаких замечаний. Да и Майклу запретила, заметив, что пора Эхри бороться со своими дурными привычками даже в самые неподходящие для этого моменты. — И так уже кожа да кости.


http://savepic.ru/6913383.png

ЯННЕ КРИСТОФФЕР ЛАНГ

Is that why I've come here?
I'm not afraid to die.
At times I've welcomed death...
Chris Vrenna - Time To Die

Янне среагировал не сразу. Привычно. Запоздало. Запоздало скосил взгляд вправо и вопросительно приподнял бровь, замечая в совершенно чужих руках свои перчатки, безвольно извивающиеся подобно змеям, желающим ускользнуть из крепких объятий. Из цепких пальцев, уже вскоре объятых чужой гладкой кожей, — Ланг покорно и привычно смолчал, тихо и покладисто наблюдая за стремительно разворачивающимися действиями, и далеко не на забытом и блеклом, безжизненном экране со сменявшими друг друга статичными картинами. Петер всегда учил его не брать чужие вещи и чувствительно бил по рукам за любую провинность, пока кожа не становилась болезненно красной и горячей, а тот не успокаивался, довольный произведённым эффектом: маленьким Янне, боящимся произнести и слово. Как и сейчас, когда Ланг перевёл взгляд на ладонь, коснувшуюся локтя, но так и не смог подобрать слов. Эмоций, расползшихся сотнями мелких безобидных змей.

Действия разворачивались стремительно, и Янне за ними не поспевал, заворожено смотря на стиснутую кожей ладонь. Приоткрыв рот, чтобы потом тихо сглотнуть, смыкая губы и сомневаясь, что понимает хоть что-то из произнесённых слов: так вдохновенно и непонятно говорили в фильмах. В аккуратных и убранных больницах, где медсёстры нежно целовали каждого пациента в лоб и давали таблетки, а массивные, плечистые медбратья надевали смирительные рубашки и делали уколы. Успокаивали. Заботливо переносили в палаты и приковывали к кровати безысходностью, запирая за решёткой из мелких прутьев реальности, пока те бормотали о смерти и пришествии мессии. Пока его случайный пациент отчётливо и воодушевлённо говорил о смерти и тленности мира, рассыпающегося пылью. Его мира, сузившегося до нечёткого в потёмках силуэта, ловящего на себе лишь часть нелепого и скучного фильма на экране. Чёрно-белого абсурда, обличённого в живой образ света и теней перед ним; и Янне поёжился, когда чужие пальцы, затянутые в его же кожу, ласково прошлись по подбородку. Такими нежными кажутся пациенты, в следующий момент готовые совершить любую безумную глупость.

Не знаю, — хрипло и невнятно прошептал Ланг, насильно разлепляя губы. Впервые за всё время хоть как-то явно реагируя на бессмысленную какофонию из движений и мельтешения перед глазами. Перед чужим взором, подобным затягивающей мгле в полутьме едва дышащего кинотеатра. Забившегося в предсмертных конвульсиях кинотеатра, когда шторы распахнулись под недовольные возгласы, впуская внутрь нестерпимо яркий свет. Янне прищурился, впервые за это время отвлекаясь от нежданного и неожиданного собеседника, склонного к пространным и отчасти пугающим монологам, и нахмурился, вновь покорно и покладисто сжимая в руках втиснутый предмет. Ощущая нагретую чужим теплом кожу. Собственную кожу, обвитую вокруг чужих ладоней.

Он медленно опустил взгляд на руки и облизал губы, практически не замечая нарастающего шума, подобного тревожной музыке в фильмах. Чёрно-белых фильмах абсурда, в одно мгновение поглотивших и его. Заключивших в клетку из жёстких прутьев, смыкавшихся со всех сторон с каждым новым вздохом. С каждым новым ударом сердца, торопливо перегонявшего кровь, застучавшую в висках, ведь происходящее походило на трагикомедию, где он, простой и неискушённый зритель, стал частью чего-то нелепого и невозможного. В жизни Янне всегда всё было до невозможности просто. Рождение, собаки, смерть. Похороны, собаки, смерть. Стыд и страх. Нерешительность, с которой он сжал в ладони предмет, отрешённо наблюдая за приближающимся к финалу действию. Ведь музыка уже нестерпимо била по перепонкам, вынуждая поджимать губы и вжиматься в кресло. Ожидать неизбежной кульминации и с непонятным трепетом ощущать себя частью чего-то большего, чем опостылевшая и окрашенная обыденностью жизнь.

Частью окрашенного в тона фильма силуэта, отпечатывающегося на экране огромной и гипнотизировавшей тенью, стремительно и плавно менявшей свои очертания. Жившей отдельной жизнью. Командовавшей. Ланг задумался лишь на секунду, вспоминая, как ровно и уверенно дышать; в нём не было сомнений, когда палец опустился вниз, уверенно вдавливая деталь. В конце концов, абсурд всегда затягивал, поражая своей нереальностью. Выплёскивая наружу эмоции, взорвавшие пошатнувшийся от них зал. Зал, который превратился в поле боя со стремительно запаниковавшими зрителями, заметавшимися по светлой полутьме с гигантским изображением вампира на экране. Янне сполз вниз и выдохнул, безвольно опуская свисавшие с подлокотника руки. Безразлично смотрел на полотно, под пологом которого лежала продемонстрированная смерть, вскоре тоже потонувшая во тьме. В холодной и беспространственной тьме; и Ланг поднял взгляд к потолку, к воображаемым звёздам, одной из которых он наверняка загадал бы желание. Сел прямо, вытягивая руку вперёд и уверенно хватаясь пальцами за потёртое и потонувшее в пустоте сидение.

Кажется, сеанс окончен, — бессвязно пробормотал Янне, усилием воли поднимаясь с места. Где-то там, распростёртая на полу, торжествовала маленькая смерть. Где-то там, лёжа на холодном дощатом полу, притаился помпезный абсурд, потерявший краски и сотни чёрно-белых оттенков. Нереальности, в которой ощущал себя Ланг, осторожно и неуверенно вышагивая вдоль ряда. Мёртвая ли нереальность? Янне оступился и шумно, неуклюже ступил на следующую ступень, минуя неприметные шторы, ведущие в душную и зябкую реальность. К таблеткам, которые иногда он уже не мог глотать. От аллергии. Пальцы коснулись сидения из следующего ряда, с тихим шорохом сжимая старую ткань. От кашля. Он прочистил горло и медленно ступил ниже, привыкая к кромешной тьме, уже не резавшей глаза. От простуды. Маленькая коробочка с глухим и ничего не значащим ударом свалилась на пол с ладони. От жизни. Ланг ступил на последнюю ступень с неотвратимой решимостью, ведь он знал, что умрёт некрасиво и нелепо. Глупо. Наглотавшись маминых таблеток. Не сейчас. — Это было странно, — признался он подступившей со всех сторон пустоте. — Красиво. — Он наклонил голову в бок, мысками ботинок упираясь в основание небольшой платформы. Где-то справа, укрываясь в темноте, расположились болтливые ступени, скрипящие от каждого неосторожного шага. Укрываясь в тянувшемся времени, которому Янне счёт потерял. — Вычурно… Так люди не умирают. — Петер захлебнулся в собственной крови, давясь своими же внутренностями. Младший же Ланг, казалось, в тот день расстался с парой из них. — Наверное, это самое яркое событие из жизни кинотеатра. — Ладонь легла на пыльный пол. Янне улыбнулся бы, умей он улыбаться. — Браво, — едва слышимо закончил он и прикусил нижнюю губу, задумчиво смотря на свои пальцы, тихо барабанившие по возвышению, когда он мерно и бесцельно шёл к середине. — Мой отец умер не так… Его друг умер не так… Я умру не так. — Ланг достал из кармана телефон и приподнял большим пальцем чехол, включая и освещая зал тусклым и слабым светом. — Ну здравствуй, маленькая смерть.

Люди так картинно не умирали. Люди так бесцеремонно не прерывали его досуг. Янне облизал губы и опустил взгляд на свою смерть, вглядываясь в лишённый чёрно-белых оттенков чёткий образ. Прислушиваясь к монотонной жизни за пределами этого зала, вскоре вновь погрузившегося во тьму.

Забавно, — пробормотал он и, сделав несколько шагов назад, сел на сидение, прикрывая рот тыльной стороной ладони, касаясь губ костяшками пальцев, сжимавших телефон. Кажется, Янне начинал понимать, почему Оливия всегда была против старых кинотеатров и его безобидных увлечений кино. Когда-то. Впрочем, сегодня он пришёл сюда не умирать.

+1

22

ЯННЕ КРИСТОФФЕР ЛАНГ | ИВЕР ТОБИАС ТРОЙЕЛЬ

http://savepic.ru/7422132.png

A cold arm returns the stolen
A new start erased

Если бы Петер был здесь, он гордился бы тем, в какого красивого мужчину ты вырос.

Янне не сомневался, что гордился бы. Восхищался бы, с тихим завыванием радио выворачивая с псарни на своей машине; весёлый и счастливый. Наконец-то добившийся своего. Ведь мёртвые дети всегда самые лучшие дети. Ланг поджал сухие потрескавшиеся губы и перевёл взгляд на одинокий пустующий гроб, царственно расположившийся возле окна. Стоявший настолько органично, словно влитой. Словно никогда и не покидал этот дом с самого переезда, поселившись здесь с первым гулким шагом Петера по дорогому паркету. Зиял пустотой из-под крышки, приглашая приблизиться и наконец-то узнать, каково же там задохнуться. Его манжетов коснулись холодные ухоженные пальцы, аккуратно и нежно скользнувшие к кистям по ладоням, и Янне нехотя посмотрел на Оливию, стараясь унять дрожь, вызванную неприятным прикосновением. Со вчерашнего дня ему казалось, что в этом доме существует только гроб. Гроб филигранной работы. Пустой гроб, и это казалось неправильным, ведь гробы не должны тосковать по холоду чьего-то тела. Он ненавязчиво высвободил руки и кивнул. Петер Терье Ланг гордился бы своим мёртвым сыном.

Вместе мы справимся с потерей.

Ланг медленно моргнул, понимая, что ещё немного и прощальная речь, заготовленная и осторожно сложенная вчера, прожжёт ткань брюк. Разольётся по коже десятками неправдивых слов, ложью оседая где-то внутри. Смешиваясь с металлическим привкусом во рту, от которого его неустанно тошнило. Как и от вереницы гостей, чьи лица расплывались в неузнаваемые маски фальшивой скорби и отчаяния, вызванных утратой Петера Терье Ланга. Того самого Петера Терье Ланга, чьё тело так и не нашли, денно и нощно прочесывая каждый квадратный метр. Того самого Петера Терье Ланга, о ком Янне обязан был рассказать. О заботливом отце. О внимательном супруге. О деятельном бизнесмене. Об ублюдочном человеке, память о котором он молча хранил, собираясь унести её с собой в могилу. В закрытый гроб, приглашавший подойти ближе, отогнав от него всех зевак. Заглянуть внутрь и обнаружить там кровавые ошмётки некогда живущего человека. Янне сглотнул и перевёл безразличный невидящий взгляд на Ивера, очередное звено в цепи абсурда, тянувшегося не первый час. Отреагировал на голос, безжизненно кивая на бесполезные соболезнования. Сделанного не воротишь, и Ланг облизал губы, фокусируя взгляд на знакомом лице. На силуэте всеобщего абсурда, от которого рябило в глазах и мутило ещё сильнее.

Оливия говорила, что теперь они начнут всё с чистого листа.     

A red light came pouring
An early fall descended

Янне верил, ловя на себе частые и озабоченные взгляды серой массы, разлившейся во все стороны. В ней, подступающей всё ближе, переливались различные эмоции, в которые можно было со всего разбега нырнуть и больше не всплыть, наглотавшись фальши. Горечи. Солоноватой крови, подступавшей к горлу. Ланг сглотнул и посмотрел на гроб, на скользящие по нему пальцы подростка с изодранными ногтями. Возможно, о деревья. Возможно, о крышку гроба, когда он просил о помощи, похороненный под толщами душной и несговорчивой земли. Янне перевёл взгляд, никак не меняясь в лице, и задержал его на Ивере, бледной и серой тенью скользившем среди накатывающих волн. На волнение, искреннее и непонятное, ведь Янне жил и дышал, борясь с желанием выплюнуть на ковёр внутренности. Дорогой мамин ковёр, который нельзя было пачкать и который убрали из-под ног гостей.

У твоего отца было столь друзей.

Двадцать пять сук и кобелей.

Ланг сглотнул и приподнял брови, ощущая, как ледяная ладонь скользит по шее, а пальцы паутиной вплетаются в зализанные волосы. Наверное, там, на глубине двух метров, плодятся пауки, закутывая покойника в плотный саван. Крадя кислород и лишая возможности выбраться наружу.

Пора, ангел мой.

Губы невесомо коснулись виска, и Янне рефлекторно и вяло постарался отстраниться, безустанно смотря на гроб. Там, под крышкой филигранной работы, зияла пустота, приглашая прилечь и отдохнуть. Наконец-то забыть чувство подкравшейся безысходности. Ледяная ладонь продавила ткань между лопаток, вынуждая сделать первый несмелый шаг. Рассказать о Петере Терье Ланге. Достать из кармана брюк шелестящий лист и прочувствовать наступившую тишину, сквозь которую отчётливо слышались его собственные гулкие шаги по паркету. Как у Петера Терье Ланга, ведь дети похожи на своих родителей. Янне мельком взглянул на гроб и стиснул пальцами кафедру, где корчился аккуратно сложенный лист с расплывавшимися перед глазами словами.

Петер Терье Ланг…

Hey, you are alone
You are alone
You are alone

«… был ублюдком. Он никогда не любил своих детей, он обожал лишь своих сук, готовых вылизывать его ноги. У него не было жены, а лишь двуногая сука, которая не облизывала его с ног до головы. — Янне смотрел на безмолвную толпу. Притихшую толпу, которая внимала каждому непроизнесённому слову, переглядываясь из-за абсурда происходящего. Ведь такого не говорят о покойниках. О них молчат и не предают их кости забвению, но у Петера Терье Ланга не осталось даже костей, способных быть перемолотыми в муку лжи. Он опустил взгляд на кафедру, где на ней невнятным пятном расплывался белоснежный и режущий глаза лист, лишённый слов. — У него была работа. —  Пальцы задели ледяную поверхность бумаги, зашевелившуюся в полной тишине. Безмолвной, как и сам Янне, тихо и безмятежно раскачивающийся под присмотром безучастных сотен взглядов. —  У него не было семьи. У него были грёбанные суки и кобели, которых он когда-то натравил на маленького ребёнка. У него были грёбанные суки и кобели, которых он променял на всех. Которые сожрали его. —  Янне казалось, что он смеётся, смотря на пустой гроб с переворачивающимся там телом. —  И ему это наверняка понравилось, ведь он любил свои двадцать пять сук и кобелей».

Ланг сделал шаг назад, безучастно уставившись на роптавшую толпу, ведь никто не говорит плохо о покойнике. Особенно дети, идущие по стопам отцов. Дрожащие пальцы соскользнули вниз, сметая с пьедестала абсурда белый лист, двоившийся перед глазами. Ланг сделал шаг назад и приоткрыл губы, желая поблагодарить всех за внимание, желая сказать, что Петер Терье Ланг рад видеть, что у него столько сук и кобелей. Желая, но не успевая. Даже не замечая, как, согнувшись пополам, он не произнёс ни слова, наконец-то выплёвывая себе под ноги лёгкие. Печень. Сердце. Жизнь. Омерзение, с которым смотрел на шокированную толпу, наконец-то чувствуя облегчение. Словно одна из сук Петера Терье Ланга, подавившаяся его гнилыми костями. Он непонимающе смотрел себе под ноги, в гаме из стука сердца и учащённого дыхания, смешивавшихся с внезапными голосами, не разбирая ни фразы. Ни слова. Ни звука. Ему казалось, что перед ним распластались остатки Петера Терье Ланга, покрытые с ног до головы кровью. Ему казалось, что его поместили в вакуум. Ему…

Эти прикосновения Янне мог узнать всегда. Эти заботливые руки он не спутал бы ни с чьими другими. Эти бессмысленные слова он не променял бы ни на что, дрожащими губами стараясь попросить увести его подальше. От гроба. От подступавших вместе с истерикой слёз. Петер Ланг любил лишь своих сук. Пальцы запутались в смятой рубашке, а свободной рукой он вытер рот, бесцельно смотря на медленно удалявшийся гроб. Пустой гроб, истошно зовущий подойти ближе и заглянуть внутрь. Петер Терье Ланг там не был, но даже после смерти он оставался настоящей скотиной. Янне и не помнил, как безропотно перебирал ногами, лишь слышал навязчивое: «Уведи его в ванну и позаботься». Впрочем, Ивер всегда так и делал; Янне закрыл глаза, стараясь не думать, что пустые гробы кажутся неправильными.

Отредактировано Домашнее Чудовище (11.07.2015 21:13:46)

+1

23

ЭХРИ ЭНГУС О'ШИ

http://savepic.su/5777998.png

Роджер наклонил голову в бок, с искренним и столь любимым Эхри сомнением смотря на вновь раскрывшуюся ладонь, готовую захлопнуться капканом из пальцев в любой момент. С недоверием. Предвкушением. Пальцев, подушечки которых невесомо коснулись дёрнувшегося носа, чтобы плавно и обманчиво прочертить себе путь вверх по острой морде и неохотно замедлиться между глаз, когда пёс рефлекторно напрягся и навострил уши, мгновенно поворачиваясь на шаги снаружи. На знакомые шаги, звучавшие столь незнакомо в этом доме, насильно погружённом в привычную тишину, идиллию которой рушил лишь игривый или настороженный лай добермана, телефонные звонки Майкла или голосистый дверной звонок. Слишком незнакомо. Столь необычно, что даже предполагаемый стук в дверь показался неожиданным и вынудил вздрогнуть, стремительно убирая руки от переключившего на гостя внимание добермана. Ира не должен видеть его таким. Потерянным. Без почвы и опоры под ногами. С единственным и перевешивающим желанием залезть под одеяло и устроить там бункер, спасающий от локальных катастроф.

Например, от абсолютного незнания, как повести себя, когда дверь неумолимо отворилась вслед за стуком, вынуждая хаотично и моментально соображать. Неуверенно посмотреть на уже изученный досконально силуэт в дверном проёме, чувствуя пойманным себя на месте постыдного преступления. Энгус прикусил губу, мельком взглянув на рабочее место, от которого Ира всячески отвлекал Роджер, правда, едва ли способный настолько занять нового гостя, что тот не заметил бы удивительную пропажу множества бумаг, карандашей и ручек, разбросанных тетрадей и фотографий, не готовых к просмотру. Беспорядочных улик, вынудивших сглотнуть и встать с нагретого места, кончиками пальцев очерчивая спинку стула, вскоре позабытого за спиной: О’Ши не мог свалить всё на пол и сделать вид, что ничего этого не существует. Он лишь обогнул расслабившегося Роджера, ведь у Ира не было ни колбасы, ни злых умыслов, способных разрушить выстроенный из скромных надежд и ожиданий бункер. Эхри несмело улыбнулся, подойдя к Ира, и, замешкавшись, потянулся к графину, намереваясь взвалить прохладную ношу на свои плечи. Потому что в доме редко бывали его гости. Потому что в его комнату редко заходили гости. Потому что он вновь ощущал себя в роли гостеприимного хозяина, который не имеет права обременять своих гостей. Роджер ткнулся носом в бедро, надеясь, что хотя бы Энгус держит что-то ценное и вкусное.

Только гостеприимные хозяева обычно не вовлекают гостей в вынужденную тишину. О’Ши действительно хотел послушать о Кане, но едва ли желал погружаться в столь невыносимое сейчас прошлое, в которое его вынужденно окунули полностью, с головой, позволяя наглотаться детской обиды и горечи. Вспомнить жёсткие кровоточащие нити на стерильном поддоне. Безудержные слёзы и всеобъемлющее непонимание. Эхри сделал шаг назад, прижимая прохладный графин к рубашке, и жестом пригласил войти, головой указывая на застеленную кровать. Аккуратную. Нетронутую с самого утра. Женщина в больнице была доброй и улыбчивой, постоянно что-то говорила и отвлекала внимание, вызволяя из кожи очередные аккуратные обрывки. Энгус сдвинул стопку шелестящих листов к середине стола, бесшумно ставя свою ношу на край, куда присоединились и стаканы, чуть дольше нужного задержавшись во вспотевших ладонях. Она спела ему незамысловатую и приставучую песню про обезьян; и О’Ши до сих пор мог без запинки произнести эти строчки, с грустью вспоминая тёплую улыбку и непередаваемую жалость, от которой сейчас щемило бы сердце. Только сейчас Эхри уже понимал, что калека.

Five little monkeys jumping on the bed.
One fell off and bumped his head.
Called the doctor and the doctor said,
"No more monkeys jumping on the bed."

Энгус присел рядом, прикусывая верхнюю губу и очерчивая взглядом идеально чистый пол, готовый для столь экстренных и непредвиденных ситуаций. Роджер же, обнюхав стоящий в досягаемости и видимости не отвечавший взаимностью графин, направился к Ира, с любопытством посматривая на спрятанные между ног ладони, которые О’Ши сложил лодочкой, словно готовясь в любую минуту нырнуть в мутную гладь болезненных воспоминаний и сбежать на какой-нибудь необитаемый остров. С пальмами и кокосами. Палящим солнцем и невозможностью спрятаться в прохладную тень. В конце концов, калекам было некуда податься, и Эхри об этом прекрасно знал. Подозревал, исподлобья посмотрев на Ира, который тактично молчал, позволяя собраться с разрозненными мыслями. Даже доберман притих, отвлекая внимание гостя на себя и два ряда настойчивых зубов, несильно впивавшихся в подставленную руку. Играл, требуя к себе привычное отношение.

Four little monkeys jumping on the bed.
One fell off and bumped his head.
     

Энгус не помнил, как звали ту заботливую женщину, на несколько растянувшихся странных мгновений заменившую ему Эдди. Добрую любящую Эдди, по которой О’Ши иногда тосковал, представляя свою жизнь иной. В Дублине. В семье писателя и поэтессы, общавшихся по вечерам цитатами из романов. В Ирландии. Эхри украдкой взглянул на Ира и перевёл взгляд на Роджера. На пса, которого в детстве он постоянно просил, но которого ему так и не купили. Сложенная из ладоней лодочка вынырнула из укрытия, распавшись на тёплые пальцы. На понимание, что затянувшаяся тишина не вернёт ему счастливые детские годы, не построит заново любящую семью и не подарит иной жизни. Без тишины. Без постоянных сомнений. Без него настоящего, шумно сглотнувшего.

Three little monkeys jumping on the bed.
One fell off and bumped his head. 

Энгус повернул голову к Ира и улыбнулся, пытаясь расслабить плотно сведённые губы и не захотеть извиняться за собственное поведение. За позорное бегство с поля словесного боя, откуда он капитулировал, взяв лишь верного герольда, с достоинством пронёсшего белоснежное знамя поражения. В конце концов, пора было двигаться дальше, перешагнув через распластавшуюся перед ним скованность. Гордость. Тёплые пальцы коснулись края стола, а О’Ши, тревожно взглянув на гостя, выудил из стопки один из сделанных снимков, которые так и не успел вставить в альбом. Один из десятка заполненных альбомов, хранивших в себе множество искренних воспоминаний.

Это, — безмолвно зашевелились губы, пока Эхри указывал на снимок, отвлекая внимание от недовольного Роджера, — соседский кот. — Жесты получились скомканными и едва ли понятными Ира, отчего Энгус нахмурился, вновь потянувшись к столу. К одной из множества ручек, скользнувших в ладонь. К одной из прекрасных возможностей свести всю неловкость на нет. Его гость был знаком с некоторыми базовыми словами и порой даже улавливал смысл, но этого едва хватило бы, чтобы выслушать историю о Чакки. О’Ши облизал губы и сел к Ира вполоборота, чтобы было удобнее следить за реакцией и неудобнее доставать распечатанные снимки из вороха разбросанной по столу лотереи. За спиной. На расстоянии вытянутой руки, которая уверенно скользила по гладкой поверхности перевёрнутой фотографии: — «Это Чакки, соседский кот».

Соседский кот Чакки был из той породы одомашненных котов, которые всю свою сознательную жизнь провели на улице, а потом круглыми глазами озирались по сторонам, не веря, что та большая миска, наполненная кормом, теперь предназначалась им. Казались дикими. Пугливыми и пугающими захаживающих котов своими звучными бравадами. Ещё Чакки и Роджер никогда не могли поделить залетавших на смежную территорию птиц, потому что им всегда нравилась одна и та же. Эхри перевернул снимок, протягивая его Ира, и посмотрел через плечо на графин, не зная, насколько гостеприимным и услужливым хозяином должен казаться сейчас. В окружении двух пар глаз. В коконе из неуверенности и тревоги, растущей с каждым новым желанием забраться в бункер. А ещё с медленно взмывающим вверх интересом, лавирующим между переплетающих эмоций.

Ира не смеялся. Ира не поторапливал. Ира внимательно смотрел на снимок, лишь на малую часть Чакки, которого Энгус наконец-то подманил к себе и сфотографировал любопытную морду с прижатым к объективу носом. С пятнами. В итоге Чакки испугался фотоаппарата, щёлкнувшего затвора — ринулся в противоположную сторону, всей своей огромной тушей взбираясь на близлежащее дерево. О’Ши сдержанно улыбнулся и протянул руку за следующим снимком.

Two little monkeys jumping on the bed.

Язык быстро прошёлся по губам, а Энгус прикусил щёку, обречённо смотря на фотографию. Себя годичной давности.

Это я, — безмолвно озвучил он очевидное, протягивая её Ира. Рядом с ним стояла Остин, искренне улыбавшаяся Майклу. Она любила осень. Ей нравилась семья Эхри и сам Эхри. Потому что его было легко смутить. Потому что Энгус с сомнением смотрел на венок из цветов на своей голове, стараясь не уподобиться Дине и не стряхнуть их с волос. Потому что Энгус считал это глупым и неподходящим, украдкой поглядывая на заинтересованных прохожих и хмурясь на смех Майкла и Остин. Потому что Энгусу казалось, что он нырнул в глубокую яму, ведь оставаться в стороне и одиночестве ему не хотелось. О’Ши встал с кровати, выпуская ручку из пальцев, и вытер ладони о штаны, стараясь не смотреть на Ира. Чаще всего эта фотография вызывала улыбку или неподдельное умиление, у него же — неловкость, перераставшую в красные уши.

Подобные эмоции он испытывал сейчас, когда вспоминал, как мягкие и тёплые губы незнакомой женщины коснулись его лба, а ласковые руки осторожно вытерли слёзы. Может быть, если бы он захотел, он нашёл бы этот самый платок среди старых вещей. Эхри замер и, тяжко вздохнув, собрал снимки в небольшую стопку и протянул их своему гостю, попутно указывая на лимонад. Вопросительно смотря, даже не замечая, как привычно и легко прикусил нижнюю губу, растягивая губы в несмелой улыбке.

На фотографии этого не было видно, но тогда Энгус тоже смеялся.

Now there's no little monkeys jumping on the bed.
None fell off and bumped their heads.
I called the doctor and the doctor said,
"Ain't no more monkeys jumping on the bed."
 

+1

24

СОЗДАНИЕ АНИМАЦИИ С ЭФФЕКТОМ 3D ИЗ СТАТИКИ

Данный урок предназначен для ознакомления с основами и не служит образчиком идеальной анимации подобного плана.

ЭТАП ПЕРВЫЙ: берём любое исходное изображение; в данном случае я выбрал арт Канеки:

Просмотр:

http://savepic.su/5968269.png

И дублируем его. Далее нажимаем на нашу копию левой кнопкой мыши два раза, вызывая диалоговое окно "Параметры наложения". Справа видим "дополнительные параметры" и галочки напротив R, G, B. Снимаем выделение с R и принимаем изменения. Сейчас, если мы сдвинем копию в сторону, то увидим красную и синюю окантовки.

Просмотр:

http://savepic.su/5968269.png --> http://savepic.net/7057494.png

ЭТАП ВТОРОЙ: чтобы создать нужный эффект, мы создаём маску к копии, с которой будем работать. Заливаем маску чёрным, чтобы в дальнейшем было проще вырезать необходимые элементы и в панели инструментов выбираем прямоугольную область и выделяем на изображении то место, где хотим оставить эффект 3D. Убедившись, что у нас выбран не сама копия, а её маска, белой кистью закрашиваем этот выделенный прямоугольник, чтобы эффект проявился. В итоге у нас выделены только некоторые участки, а не всё изображение.

Просмотр:

http://savepic.net/7057494.png --> http://savepic.net/7053417.png

ЭТАП ТРЕТИЙ: создаём ещё одну копию оригинала и проделываем с ней аналогичную второму этапу процедуру, но с другими областями исходника.

Просмотр

http://savepic.net/7043177.png

ЭТАП ЧЕТВЁРТЫЙ: скрываем  наши две копии и находим шкалу времени, где нажимаем на создать анимацию кадра. Дублируем кадры, чтобы у нас получилось четыре одинаковых кадра. Нажимаем на второй кадр и в слоях делаем видимым первый вариант анаглифа. Третий кадр остаётся без изменений, то есть оригинальное изображение. Четвёртый кадр - второй вариант анаглифа. То есть кадры с анимацией должны чередоваться следующим образом:

Просмотр:

http://savepic.net/7047272.png
http://savepic.net/7030888.png
http://savepic.net/7047272.png
http://savepic.net/7029864.png

ЭТАП ПЯТЫЙ: если мы выставим одинаковое значение скорости всех кадров, то получится пёстро и даже раздражающе. Поэтому, чтобы соблюсти гармонию, мы выставляем следующие значения скорости: первый кадр - 0,5 сек, второй - 0,1 сек, третий - 0,5 сек, четвёртый - 0,1 сек. Выбираем в меню ниже постоянный повтор. Выбираем Сохранить для Web в формате gif. Получаем такое:

http://savepic.net/7070827.gif

Если поставить везде одно время (0,1):

http://savepic.net/7019627.gif

Если поставить везде 0,5:

http://savepic.net/7065706.gif

Первый кадр со значением 0,8:

http://savepic.net/7023722.gif

Значения могут варьироваться и зависят от вкуса.

Подобное можно сделать и с элементами работы, а не с готовым изображением:

Смотреть:

http://savepic.net/7030891.gif

+8

25

ЭХРИ ЭНГУС О'ШИ

http://savepic.ru/7841022.gif

Рано или поздно приходит момент, когда уже больше нельзя убегать.

Мир окунулся в безмятежную тишину, перекрывавшую и шумные безликие машины, безразлично мелькавшие вдоль обочины, и не замолкающий голос говорливого радио, чьи слова Энгус даже не стремился разобрать, исподлобья украдкой смотря на Ира. Ира, который с лёгкостью перетягивал на себя всё внимание, не оставляя возможности заметить, как у кого-то порвалась сумка с продуктами, а маленький ребёнок заплакал, уронив под ноги мороженое. Он ожидал реакции и возможности продолжить разговор. Улыбнуться неловко, чуть опуская голову и пряча неуверенный взгляд. Сейчас ему казалось, словно никогда и не существовало больницы с уставшим, измученным Роджером и улыбчивым врачом, заверявшим, что всё обойдётся. В салоне было тепло и уютно, как будто трепыхавшаяся тревога не успела залететь вслед за Эхри и оставила тщетные попытки разбить хрупкое и трепетное спокойствие. Потому что О’Ши непроизвольно улыбался, не пытаясь понять имеющихся на это причин. Словно два дня назад из резко затормозившего автомобиля не выбежал водитель, испуганно смотря на попавшего под колёса добермана. Рядом с Ира ему было комфортно, как будто сидевший напротив человек всегда понимал его, зная уже не первый год. Потому что Ира никогда не торопил и с пониманием относился к каждому робкому шагу. Словно Энгус не силился подойти ближе, панически боясь узнать, что лежащий перед чужим человеком пёс больше не дышит. Его пёс. Его доберман.
Сейчас он действительно считал, что всё обернулось вовсе не так плохо, как ему казалось в душном и слишком спокойном доме: ведь Роджер жив. Его Роджер просто не может бегать по этажам и привычно забираться на кровать, заползая на Эхри лапами и доверчивой мордой утыкаясь в сонное лицо. Его Роджер практически здоров, что Агата и пыталась безуспешно доказать несколько суток подряд, а Энгус поверил только сейчас, удивлённо вскидывая брови на слова Ира. Он приподнял голову, отстраняясь от сидения, и едва заметно с заминкой кивнул, не понимая, почему его искреннее желание поблагодарить приняли за формальность. Впрочем, не прозвучавший вопрос вскоре растворился в благодарной широкой улыбке, которой О’Ши одарил собеседника, привычно прочитавшего невысказанные эмоции. Принял фотоаппарат и аккуратно провёл по корпусу пальцами, наконец-то отвлекаясь на что-то другое. Не на Ира. Не на человека, рядом с которым привычно волновался без видимых причин. Шумно вздыхал, когда Агата спрашивала о нём с искренним интересом и пониманием, мягко гладя по голове и желая лучше всех показать себя на занятии. Не боялся и боялся одновременно выглядеть глупо, не умея правильно жестами высказать идеи. Терялся, прячась за выстроенную стену из робости, ведь собственные желания теперь казались отчего-то  слишком нелепыми.
Эхри пожал плечами, отвлекаясь от фотоаппарата на затянувшееся мгновение, и поднял голову, вновь прислоняясь к сидению виском, чтобы посмотреть на Ира, ладонью перехватывая съёмный объектив, и неуверенно заглянуть в глаза. Потому что Энгус не знал точного и правильного ответа, продолжая остро переживать за Роджера. Понимать, что ему не должно было быть столь спокойно. Поэтому, возможно, безмолвно произнёс ничего не выражающее «всё нормально», боясь неправильно передать непонятные чувства, и задумчиво постучал подушечками по закрытой линзе, придвигая камеру к себе ближе. Словно щит, который казался бесполезным и неэффективным, ведь он не мог заполнить паузу и вывести разговор в иное русло, лишённое безвыходного тупика. Тема Роджера отзывалась внутри тупой болью, а взгляд выхватывал клетчатые штаны, напоминая о собственной глупости, от которой О’Ши постарался отгородиться и облизал губы.
За окном привычно торопилась жизнь, а прозвучавший резкий гудок заставил вздрогнуть и резко повернуться назад, подбородком упираясь в сидение. Чуть привстать и выдохнуть через нос, прикрывая глаза на несколько секунд. Несколько долгих секунд, которыми воспользовался Ира, заставляя повернуться и коснуться обивки уже щекой. Посмотреть задумчиво, провожая взглядом одинокого прохожего, и покачать головой — Эхри не хотел никуда ехать и чувствовал себя неловко, после недавнего инцидента вновь вынуждая проводить с собой время. Тратить досуг на неуверенного и зажатого калеку, который так и не научился толком смотреть в глаза и выражать себя. Он вздохнул, усаживаясь прямо, и встрепенулся, осознавая причину заданного вопроса и, наверное, лопнувшее терпение громко заявившего о себе водителя.
«Домой», — быстро ответил Энгус, путаясь в нескольких жестах от волнения, из-за чего был вынужден повторить спокойнее, сделав над собой давшееся с трудом усилие, и после позорно спрятаться за дрожащим укрытием из ладоней, где постарался унять нахлынувшие чувства. Глубоко вдохнуть и осторожно развести пальцы в стороны, исподлобья и украдкой смотря на Ира, который наверняка находил его поведение странным, сам О’Ши — необъяснимым. Неимоверно глупым и необоснованным. Детским, и Эхри чувствовал себя нашкодившим ребёнком, опустившим руки на колени и уставившимся в ноги, на покорную и молчаливую сумку, не выказывающую ни толики неодобрения, но Энгус знал, что даже она его не понимала. Просто молчала, ведь не умела говорить, являясь прекрасной внимательной собеседницей.
Он выдохнул и пристегнул ремень, бережно убирая мешавшийся фотоаппарат на сумку, лишь бы не видеть немого укора в смявшемся беззубом рте из молнии, продавившемся под тяжестью камеры. В исказившейся ухмылке вещи, наверняка знавшей больше, чем сам О’Ши, неосознанно возвратившийся мыслями к тихому и безлюдному дому с одинокой собакой, и он сглотнул, чувствуя, взобравшуюся на плечи цепкую вину. Ведь опять оставил. Ведь Роджеру должно быть страшно и больно. Ведь почему-то ему всё равно уютно и отчасти спокойно. Ведь…
Эхри запрокинул голову, безучастно смотря на монотонный потолок. Молчаливый и не дающий ни единой подсказки. Он поджал губы и провёл костяшками по коленкам, желая подтянуть к себе ноги и спрятаться от всего мира, привычно решая проблемы бегством. Позорным бегством, на которое он с радостью бы отчаялся, если бы не сидел в ехавшей машине, решение выпрыгивать из которой казалось более чем неразумным. Поэтому Энгус выпрямился, вновь взглянув на Ира. Улыбнулся, давая понять, выпрыгивать на ходу никто всерьёз не собирался.
О’Ши лишь спешно зашарил ладонями по карманам, пытаясь вспомнить, куда спрятал листок. Неуклюже. Немного нервно. Не понимая, почему вновь волнуется, словно собирался предложить проверить не Роджера. Ведь пёс был бы рад увидеть своего спасителя, которого искренне полюбил, вынуждая порой ревновать. Недовольно смотреть и уступать доберману, позволяя перетягивать на себя внимание Ира. Стоять поодаль, понимая, насколько довольным и искренним выглядит Роджер, прыгая на задних лапах и стараясь вылизать лицо.
Эхри наклонился вперёд, не замечая ремня, и потянул сумку за молнию, чтобы вынуть из разинутой пасти запасной блокнот и открыть свободной рукой, принимаясь пояснять своё поведение:
«Роджер был бы рад тебя видеть. Он к тебе привязался, — размашисто выводил Энгус, пытаясь не обращать внимания на беспокойные мысли, трепыхавшиеся где-то внутри настойчивыми птицами. — Поэтому, если у тебя есть время, то ты можешь… — О’Ши замер, наблюдая за подвижным кончиком карандаша, казалось, готовым закончить фразу самостоятельно, но Эхри лишь прикусил нижнюю губу, не решаясь найти подходящее завершение мысли. Глупой и не оформившейся идеи, застрявшей над белой бумагой. Энгус перевернул лист и написал заново, боясь пригласить Ира к себе домой: — Роджер был бы рад тебя видеть».
Эхри никогда не приглашал к себе Ира домой. И это заставило его волноваться, ведь Эхри никогда не умел делать важные и требующие уверенности шаги. Эхри сглотнул, медленно протягивая блокнот.
Просто Эхри осознал, что хотел пригласить Ира к себе домой. Видимо, чтобы проведать Роджера.

+1

26

http://savepic.su/6564731.gif

Душа твоя, как первый снег, бела.
И ты бесстрашна, Праведная Дочь!
Но правильно ли знак ты поняла?
Быть может, ты мне призвана помочь?


Тёмное, скрытое за ночным покровом небо было унизано редкими и блеклыми облаками. Оно тонуло в одиноких ярких звёздах, кутающихся в саван из мягких и невесомых перин. Заглядывало в окна возвышавшихся над тротуарами домов растущим месяцем, отражавшимся в многоэтажных офисных зданиях. В одном из них, утопающем в ночном мраке, тихо, едва различимо работал телевизор, выхватывая из темноты рабочий стол и пустующее кресло. Облизывал неестественным жёлтым светом высокий потолок с увивавшимся по нему плющом, что серой змеёй соскальзывал по стене и сворачивался клубком в горшке на подоконнике. Губами строгого, хмурого диктора местных новостей зачитывал актуальные новости. О выборах. О новом сформированном правительстве, сосредоточенно благодарившем за выказанное доверие. Говорившем о планах на будущее. О спокойном и нерушимом утопическом мире, уже давно принявшем обличие шахматной доски в изощрённых играх светлых и тёмных магов.

Поделённого на квадраты поля, по которому рассыпались белые подконтрольные пешки, уже с год беспрерывно мельтешащие на каждой улице. На каждом углу. В высотном офисном здании, где под ногами Мэлвин они собирались каждое утро, заполоняя собой лифты и многочисленные коридоры. Разум людей, слепо идущих за новыми пастырями, словно покорные псы, готовые стоять на задних лапах ради обещаний сытной жизни. Лучшей жизни. Светлой. В окнах помещения, погрузившегося на мгновение в беспробудную чернильную ночь, отражалась подпиравшая шпилем небо башня, окружённая никогда не гаснущими огнями. Столь же светлыми, как и поработившие всех мечтания. Столь же обманчиво прекрасными, как и истинные цели уцепившихся за власть жрецов. В ней, столь величественной и неприступной, скрывалась чёрная, изъеденная морщинами пешка, не дававшая Моубрей покоя вот уже пятнадцать лет. Пятнадцать долгих лет, за которые дряхлый старик медленно пожирал её изнутри, настойчиво вытягивая жизненные силы. Заполняя пустоту разраставшимся желанием прекратить нескончаемую пытку, ведущую к гибели. К концу маленькой наивной Мэлвин, в двенадцать лет заключившей роковую сделку, чтобы получить невиданную силу. Чтобы к двадцати девяти годам превратиться в изгоя, презираемого обеими сторонами.

Входная дверь приглушённо щёлкнула, и безучастный неподвижный силуэт у окна повернулся в сторону узкой полоски света, скользнувшей внутрь из коридора и растворившейся в приглушённой тьме. Лизнул мысок лакированной туфли и слился с гущей отбрасываемых предметами теней. Выхватил затянутые в тонкие колготки колени и верным псом забился под стол, на который аккуратно и бесшумно легли папки, ведомые дрожащими пальцами.

Алан никогда не был подающим надежды учеником, которым гордился бы учитель, кичась собственноручно взращенным созданием. Внимательный взгляд заскользил по бледной и щуплой фигуре, кутавшейся в усеянный брызгами плащ, ведь совсем недавно в Сан-Франциско прошёл ливень. Ему с трудом давались простейшие заклятия, а от книг быстро начинали слезиться и болеть глаза. Сгорбленный и неуверенный, он наклонил голову вбок и затравленно смотрел в пол, нервно и часто перебирая пальцами. Однако у него было то, чего оказались лишены многие, — верность, уже давно переступившая черту фанатизма. Затравленный, загнанный в угол юнец сам пришёл когда-то к Мэлвин, через десять лет превратившись в верного и непоколебимого приспешника. Такого же нежеланного везде изгоя, в детстве милостью судьбы лишившегося семьи. Именно это, невосполнимая потеря и насмешки других, и подтолкнуло отчаявшегося подростка податься в тёмные маги. Злость. Обида. Месть. Моубрей же — тщеславие.

Всё как в-вы и просили.

На губах заиграла ласковая улыбка благодарной и любящей матери, нежно смотревшей на дёрнувшегося и замершего непутёвого сына. На шумного сглотнувшего и отступившего назад Алана, обласканного неверным светом экрана с надоедливым и нескончаемо говорящим диктором. О выборах. О новом сформированном правительстве, протягивающим руку всем страждущим. Всем заблудшим. Жаждущим познать свет и шаткий иллюзорный мир. Кресло заскрипело, отъезжая от стола, и Мэлвин устроилась в нём, запрокидывая ногу на ногу и опираясь на подлокотник одной рукой. Выхватывая взглядом дёрнувшийся кадык Алана, всё ещё боявшегося шелохнуться.

Перед ней лежали тонкие прозрачные папки, забитые листами, к которым она потянулась, перегибаясь через стол. Информацией, столь необходимой сейчас Моубрей, потому что здоровье больше не позволяло медлить и искать иные пути спасения. Пальцы ухватились за край одной из них, заскользившей по деревянной поверхности.

Как вы и просили… — повторился Алан и спешно, стараясь привычно не заикаться, добавил: — Здесь в-все с-светлые маги, к-к-которые… — на заднем фоне безжизненно смотрел диктор, в воцарившейся тишине механически воспроизводя написанные фразы, — подходят под описание. — Мэлвин вскинула бровь, выхватив за учеником кадры с выборов, и удовлетворённо кивнула, просматривая ворох тщательно собранных досье. Добрых девушек и юношей. Наивных светлых созданий с промытыми навязанной пропагандой мозгами. Отзывчивых. Сострадательных. Способных помочь Моубрей совершить затеянное и наконец-то переступить через смертельный барьер, отделявший её от учителя. Вдохнуть жизнь в бездыханное тело, взамен лишившись своей. Алан сделал робкий шаг вперёд и пододвинул к Мэлвин другую папку, дрожащими холодными пальцами открывая её, чтобы достать несколько листов снизу и неуверенно протянуть, впервые решившись поднять взгляд. Светло-голубых глаз обозлённого ребёнка, которому были безразличны судьбы других. Моубрей улыбнулась, щёлкнув выключателем, и взяла предложенные досье, откидываясь на спинку кресла, ведь впереди её ждала занимательная ночь.

Днём же её ждал автомобиль, припаркованный возле офисного здания, набитого всё теми же ликующими страждущими, готовыми слепо следовать за пастырем. Радостные, они улыбались ей в лифте и даже не расступались, заключая в душные объятия, пока кабина плавно спускалась вниз. В салоне неразговорчивый Норман лишь скупо поприветствовал, терпеливо ожидая, пока захлопнется дверь, а отражавшаяся в зеркале заднего вида Мэлвин расправит подол тёмно-вишнёвого закрытого платья и выпрямится, ставя сумку рядом с собой. Прикроет ладонью колени в чёрных колготках и, на мгновение ссутулившись, легонько постучит по ним подушечками пальцев, задумчиво смотря на удалявшееся от них здание, вскоре и вовсе оставшееся позади. Как и рассеявшаяся расслабленность, сменившаяся сосредоточенностью во взгляде. Напряжением и усталостью, лёгшей на плечи лёгким кротким пальто, что прикрыло рукава-фонарики и спрятало под собой неприметные браслеты из серебра. Каплями моросившего дождя разбившейся о строгие чёрные ботфорты на высоком каблуке. Спрятавшейся под улыбкой, скользнувшей на тёмно-бордовые губы. Ведь сегодня Мэлвин играла отведённую ей роль.

Сегодня Моубрей должна была ступить на чуждую ей территорию, чтобы самовольно повести за чёрных в партии, начатой без ведома другой стороны. Поставить ничего не подозревающую наивную пешку на клетку вперёд, вынудив сделать решающий шаг. Роковой. Автомобиль затормозил у современного, кипящего жизнью здания, увенчанного небезызвестным логотипом “Google”. У ухоженной дорожки, окружённой зелеными клумбами и возвышавшимися над прохожими деревьями, о чём-то предупреждающими говорливыми кронами. Мелвин подняла голову, выхватывая в зеркальной поверхности здания замурованный в четыре стены переполненный муравейник. Они все были такими: сбивающимися в кучу, словно безмозглое стадо, работающее на одну благую цель. Процветание. Моубрей же  — могущество.
Ей никто не мешал. Кто-то расступался, кто-то не замечал, кто-то бесстрастно проходил мимо и оборачивался на уверенно идущую Мэлвин. Изгоя, с которым им всем придётся считаться, ведь после смерти учителя она добьётся своего. Стеклянные двери встретили её радушно, впуская внутрь. В поток нескончаемой речи и шума, окутавшего всё здание, уходящее высоко вверх. К светлым потолкам. Отражавшегося от светлых стен. От светлых образов работающих здесь людей, встречавших друг друга улыбками. Моубрей огляделась, удобнее перехватывая сумку у плеча, и плавно направилась к стойке, перевоплощаясь из «злой колдуньи» в приветливую женщину, попавшую сюда из-за личного и срочного дела. Офелии Орлин. Белой пешки, которая ступила на предложенный ей путь.

Её Мэлвин встретила тёплой и открытой улыбкой, которая не сходила с губ при крепком рукопожатии. Искренней. Улыбкой доброго и не лишённого сострадания человека, маска которого ещё ни разу не покрылась трещинами. Одетая в джинсы и рубашку, скрывающаяся за очками, Офелия не походила на заблудшую овечку, верящую каждому слову пастыря. На работника. Безликого работника компании и отзывчивого светлого мага, на которого пал выбор Моубрей. Она поправила волосы, собирая их вместе, чтобы аккуратно уложить на правое плечо, чуть наклонила голову вбок и выдохнула, позволяя себе столь необходимую толику тревоги. Фальшивые искренние эмоции, выдававшие необходимость запланированного разговора.

В двенадцать лет юная Мелвин не могла угадать, насколько будет тяготить её заключённая сделка. Насколько неконтролируемой и съедающей разум будет боль. Насколько сильной окажется она сама, не став очередной жертвой старого тёмного мага. Выживет. Дотерпит до двадцати девяти лет, порой ночами отхаркивая кровь, доползая до ванной и обезболивающих, едва ли способных принести долгожданный покой. Покой, который ей должна будет преподнести Орлин, словно готовое блюдо. Самостоятельно.

Моубрей украдкой огляделась, замечая косые взгляды, и облизала губы, прикусила нижнюю и вновь улыбнулась.

Я хотела бы обсудить с вами личный вопрос и проконсультироваться. Не могли бы мы уединиться, где нас не услышат и дадут поговорить в тишине? Я не займу много вашего времени, обещаю.

Она и не собиралась. Мэлвин планировала забрать лишь жизнь, не более, ведь её путь к вершине простирался по головам людей, через которых Моубрей спокойно переступила.

И впереди виднелась новая ступенька.

+2

27

WANNA DANCE?
не нужно людей в теме пугать, ибо Калеб не танцует, а этот гиф танцует
http://savepic.su/6810036.gif

+3

28

КОГДА НЕТ ВДОХНОВЕНИЯ, НО ЕСТЬ ЯННЕ

http://savepic.su/6870261.gif

Слабая привычная тревога тихим эхом расползалась по просторному помещению, когтями скребя по стенам и тревожа зашевелившихся псов, прячась в подвижных и разинувших беззубые пасти тенях. Страхах, отражавшихся в глазах многочисленных собак, с интересом и искренним любопытством прильнувших к клеткам. К редким прутьям, отделявших их от поселившихся в Янне навязчивых воспоминаний.

Шаги гулким эхом разносились по освещённой псарне, забиваясь в мелкие щели и ютясь в тёмных углах. В скрежете прочных прутьев, которые неугомонный Илион самозабвенно пробовал на зуб, уже который день подряд пытаясь проделать в заточении лазейку. В скулеже слишком игривой Даны, бегавшей марафон от стенки к стенке, заражая неусидчивостью смотрящих на неё матёрых собак. В ускоренном биении сердца, трепыхавшегося в грудной клетке подобно попавшей в капкан дичи, готовой быть растерзанной гончими. Верными и любыми кобелями и суками, мимо которых спокойно шёл Янне, ведя покупателя через своеобразный музей зубастых и клыкастых экспонатов, внимательно следивших за каждый вздохом. За каждым неверным жестом, вынуждая держаться непринуждённо и не давать причин наброситься.

Истерзать.   

Наша организация хорошо известна в узконаправленных кругах, а информацию о нас каждый может найти в интернете. — Слова срываются с губ легко. Так же бежит затравленный и напуганный мальчик, не видя под ногами никаких преград, слыша лишь собственное сбившееся громкое дыхание, на звук которого и велась разыгравшаяся свора. Неслась за шлейфом явственного и слишком сильного страха ребёнка. Жаждущего найти спасение. Найти любое высокое дерево, на которое он смог бы вскарабкаться, прячась от вселявшего ужас клацанья зубов. Только Ланг не умел, оставив все попытки ещё в детстве, когда старался забрать со стола вкусные пирожные. — Возможно, нас вам порекомендовал кто-то из счастливых владельцев доберманов. — Формальность. Фраза, которая несвойственна Янне. Ведь он не считает, что те могут стать счастливы, ведь у собак всегда что-то на уме.

Загрызть.

Спокойный, сосредоточенный взгляд заскользил по выделенному под щенков вольеру с прочными стенами, которые те не могли преодолеть, поднимаясь к протянутой руке на задних лапах. Утыкаясь носом в раскрытую ладонь, чувствительно прошедшуюся по морде, поднырнувшую вниз, к шее, чтобы легонько погладить. Приучить ещё неосознанные орудия убийства и травли.

Акер, — тихо позвал Янне, высматривая в своре закопошившихся псов одинокого на их псарне щенка. Непохожего. Скромного и осторожно, прижав уши к голове, направившегося к Лангу. — Если вы ищете кого-то отличающегося, то я мог бы предложить вам рассмотреть данный вариант. — Он перегнулся через ограждение, стараясь не обращать внимания на остальных, и подцепил упитанного тихо заскулившего добермана. Мотнул головой, ограждаясь от настойчивого шершавого языка Долли, и поднял Акера на руки, медленно разворачиваясь к потенциальному хозяину. Пристально смотря на потенциального хозяина.

Если тот столь же наивно полагал, что Янне многого не замечал из-за лекарств, то глубоко заблуждался, не зная простых и элементарных истин. Ведь Ланг научился жить в паранойе, задыхаясь от собственных ужасных догадок. Проживал каждый день под пристальным взглядом сук и кобелей и прекрасно ощущал их затылком. Ведь неприметные люди никогда не посмотрят так в глаза, предпочитая загонять жертву со спины.

Пальцы мягко заскользили по гладкой шерсти абсолютно белого щенка, боязливо уткнувшегося мордой в сгиб локтя. Акер не был героем. Акер редко дрался с другими доберманами. Акер часто прятался в дальнем углу, каждый раз перебарывая свой страх из-за врождённого и необычного любопытства. К людям. К новым запахам. Подушечки пальцев заскользили по черепу, затянутому в белую шерсть, и плавно очертили линию уха. Взгляд Янне остановился на мистере Грейхаунде, вцепившись в окрасившуюся неверным светом линию скулы, переходящую в ухо. Он приподнял бровь и удобнее перехватил пса, поднимая выше на локте.

Это очень интеллигентный и послушный щенок. — Ланг отвёл взгляд, заинтересовавшись ожившими тенями, греющимися под яркими лампами. Скалящими острые зубы, с лязгом захлопнувшиеся капканом, — дверь скрипнула, впуская в собачий рай Джил с подносом. — Спасибо. При длительном контакте он быстро привыкает к людям, но его расположения нужно добиться. — Губы легко коснулись подставленного носа с чёрным пятном. Отметиной и напоминанием, на какой именно псарне его вырастили. На псарне, собранной из костей, багровых и липких от крови. Щенок мотнул головой, и Янне наклонил голову в бок, возвращая взгляд к единственному способному говорить собеседнику. — Все бумаги на щенка у нас есть. Справки из ветеринарной клиники, паспорт, родословная. Родители присутствую на псарне, мы можем их посмотреть. Акер неконфликтный, очень ласковый. Если у вас есть дома сказки или любые другие книги, то он вас с удовольствием будет слушать хоть целый день. Да, Акер?

Щенок несмело тявкнул, вынуждая сглотнуть. Почесать переносицу и взглянуть на искренне любящее животное. Отличающееся.

Ведь он, в отличие от половины наблюдавших за ними собак, никого не убивал. В отличие от собравшихся людей, никому не вредил, лишь единожды укусив Янне за ухо.

http://savepic.su/6871963.gif

Чашка безвольно заскользила по подносу с тихим и едва различимым керамическим шелестом. Заскользила бездыханным остывающим телом, настойчиво влекомым чужими пальцами, вновь облачёнными лишь в человеческую кожу. Кожу человека, который хотел купить себе необычного щенка. Кожу человека, который пренебрегал формальным гостеприимством, так и не притронувшись к выдыхающему из себя остатки тепла чаю. Жизни, как когда-то сделал и Петер, с кровью выхаркивая осознание медленно блекнувшей реальности, наполнившейся затухающим биением пульса. Агонией, сильной судорогой скрутившей изъеденное тело с рваными оголёнными артериями. Страхом, заполнившим расширившийся зрачок.

Непониманием, с которым Янне медленно моргнул, встречаясь взглядом с мистером Грейхаундом. Всматриваясь в неприметную серую радужку блеклого и тёплого человека. Такого же неприметного и скрытного под натянутой кожей сжатой в свободной руке перчатки, словно закравшийся мотив, облачённый в вынудившие задуматься слова. Спрятанный под пустотой, отражавшейся во взгляде вместе с неразличимым отражением Ланга, казавшимся сейчас столь же незначительным, как и оттягивающий руку груз, ведь Акер никогда не говорил тайнами. Он лишь боязливо тявкал и ластился к ногам, скулил в унисон с Петером, жавшимся к своим же сукам и кобелям. К незваным гостям, под ноги одного из которых Янне лишь мельком взглянул и выдохнул через рот, упустив момент, когда реальность приобрела нечёткие очертания. Образы минувших дней, серыми искусанными пальцами трущимися о чужие ботинки. О чужую кожу, прятавшую под собой обман.

Ведь Петер никогда не трогал безобидных и глупых щенков.

Он выпрямился вместе с клиентом, чуть наклоняя голову в бок и размыкая губы, чтобы ответить и рассказать одну из тех немногих поучительных сказок, услышанных не в меру любопытным Акером. Правдивых. Интересных. Печальных. Ведь Янне уже давно не рассказывали счастливые сказки, превратив жизнь в череду абсурдных происшествий.

Вместо этого Ланг лишь облизал губы, возвращая утраченное внимание чашке и державшим её пальцам. Коже, которая когда-то лоскутами свисала с распростёртого на полу тела, с немым и невысказанным укором смотрящего на него. Прожигающего взглядом. Ненавистью.

Внезапностью, с которой чашка ударилась о полку, возвращая Янне к заполонившей пространство реальности.

Он не пошевелился, продолжая удерживать забеспокоившегося на руке щенка. Насильно прижимать к себе белоснежное горячее тело с трепыхавшимся и живым сердцем, вцепившись пальцами в грудную клетку. В жёсткую шерсть, иглами входившими в кожу. В сознание, в котором поселилось тревожное понимание. Завывшее голосом Петера понимание, в миг вернувшее дурманящую тошноту и укравшее формальную дружелюбность, поблекнувшую во взгляде перед необходимостью что-то делать.

Выть от безысходности.

Ланг судорожно выдохнул, выталкивая из себя с воздухом панику, заклокотавшую где-то в горле. В сердце, болезненно забившемся о рёбра, словно сорвавшийся с цепи пёс, требовавший внимания. Вынужденной жертвы. Нового кровавого спасения. И Янне пристально посмотрел на Грейхаунда, сомкнув потрескавшиеся сухие губы. Сжав до боли зубы. Стараясь найти хотя бы один свободный путь отступления, ведь он не мог выпустить псов. Ведь он не мог перепугать Джил. Ведь он не мог поставить на пол щенка, ставшего живым и бесполезным щитом перед нахлынувшей болезненной опасностью. Воспоминанием, насмешливо улыбающимся ему изодранным ртом.

Собаку брать будешь? — хрипло выдавил из себя Янне, мрачно смотря на Грейхаунда. На человека, под чьей кожей прятался обман, затянутый в перчатки, в одежду, в улыбку, с которой тот согласился. Просто. Сделал шаг назад и согласился, оставляя засуетившуюся тайну в покое. Жалобно скулить. Под ногами. Под толщами холодной плоти и крови, когда-то давно измазавшей пол. Под основаниями будок, возвышавшихся на костях Петера Терье Ланга. Беспокойного пса, ставшего ровней своим сукам и кобелям. — Джек всё оформит.

Слова давались с трудом, тихо и безвольно слетая с едва шевелившихся губ. Они тонули в шуме в ушах, не пробиваясь сквозь осознание произошедшего, сквозь необходимость вновь что-то предпринимать и хоронить тайну. Засовывать очередной скелет в шкаф, аккуратно собирая некогда тёплое тело по костям. По воспоминаниям, венами проходившими сквозь кожу.

Джек всё оформит, — невнятно повторил Янне пустоте, смотря в одну точку. На пустое место, где совсем недавно стоял мистер Грейхаунд. Дышал. Говорил. Так и не дотронулся до чая. Ланг перевёл взгляд на полку и наконец-то разжал руки, позволяя Акеру вырваться на свободу и неуверенно засеменить к вольеру, с опаской посматривая на задумчивого Янне. Янне, придавленного к земле новой ответственностью.

Он протянул руку к чаю, аккуратно обхватывая ручку пальцами. Как это делал мистер Грейхаунд до этого. Сжал керамику сильнее, осторожно поднося к лицу, чтобы в мутной неспокойной поверхности разглядеть уставшего и поблекшего человека, утратившего все краски. Каким казался мистер Грейхаунд до этого. Втянул носом воздух и жалобно нахмурился, резко выплёскивая содержимое чашки на пол. Пугая Акера. Притягивая к себе внимание. Сжимая губы и понимая, что теперь ему предстоит много работы.

Чашка заскользила по подносу с едва различимым керамическим шелестом. Словно тело, от которого Янне предстояло избавиться.

+1

29

НОА ЭДМУНД КАВЕНДИШ
СЧИТАЕТ СЕБЯ ГИЕНОЙ

http://savepic.su/6475758.gif

Ноа молчал, с ласковой, нежной улыбкой внимательно разглядывая свою уставшую несуразную лань, которая постепенно, с каждым новым оброненным словом сокращала разделявшее их расстояние, будто бы забыв об осторожности. О призрачном понимании, что охотнику не требуется много времени для смертельного броска. Убийства. Пальцы сомкнулись на прохладном воздухе, захватывая пустоту, и Кавендиш повёл плечами, соглашаясь на прозвучавшее предложение. Неожиданное, ведь смышленой жертве не было свойственно идти на уступки своему хищнику. Закономерное, ведь сегодня Ноа не ощущал себя хищником. Всего лишь простым, обыкновенным человеком, который послушным зверем последовал за ней.

На таких не охотились. На сломленных и даже не собирающих отстаивать теплящиеся крупицы жизни, готовые померкнуть в безразличном к своей участи взгляде в любое мгновение. Ведь дичь, лишённая страха, никогда не была желанной добычей. Неинтересной особью, которую отличал от остальных практически выветрившийся запах запёкшейся крови. Дразнящий и пьянящий запах, из-за которого любопытный щенок неизменно и покорно шёл за безымянной дичью, не отставая ни на шаг. Принюхивался, украдкой поглядывая на прямую спину, стянутую тёмно-вишнёвой грязной тканью. Прислушивался, отсчитывая тяжёлые, вымученные шаги, казалось, гордой особи с потухшим, лишённым смысла взглядом. Полным усталости и безысходности, сковывающими каждое даже малозначимое движение. Неслышимые вздохи и стенания, которые его гордая лань себе не позволяла. Дичь. Забавная дичь, сумевшая вдохнуть интерес в потерянного и разочарованного щенка.

Хищную гиену, неизменной тенью заскользившей в парк, где под сенью укрытых мраком деревьев безмятежно спала природа, убаюкивая тихим и мелодичным шелестом. Призывая угомониться и послушно прижать уши к голове, исподлобья наблюдая за каждым жестом, каждым взглядом. Каждым драгоценным вздохом неправильной лани. Статные, ухоженные, они никогда не говорили о подобных вещах. Не спрашивали. Лишь дарили внимание и позволяли себя касаться. Такие тёплые и нежные. Неподвижные. В их красивых плавных изгибах не было напряжения. Боли. С их аккуратных ярких губ никогда не слетали подобные вопросы. Ноа наклонил голову вбок и приподнял брови, с детским, наивным интересом рассматривая безымянную особь. Говорящую.

Били, — послушно ответил он, с немым восторгом разглядывая собранную фигуру. С безотчётным обожанием, скрытым от посторонних глаз. Укутанным ночью и готовым исчезнуть в любую секунду. В краткое мгновение, за которое всё изменилось, липкой мелкой тревогой путаясь под ногами, — Кавендиш среагировал быстро, аккуратно, бережно подхватывая свою несуразную лань, наконец-то лишившуюся ненужной бравады. Израненную. Уставшую. Такую забавную и столь насильно храбрившуюся, что он невольно улыбнулся. — Но сегодня — нет, — тихо, скрывая непроизвольный смех, заметил Ноа, помогая устроиться на скамье, и присел на корточки, пальцами растирая холодные ладони. Несильно массируя кожу между большими и указательными пальцами. Помогая.

Красивые, гордые, они никогда не позволяли себе блажи. Сломленные, распростёртые перед ногами душившей их опасности, они забывали о собственном шарме. Чарующей красоте. Маске. Столь человечные, они никогда ему не попадались.

Кавендиш выпрямился и огляделся, прищурившись. Этот район он посещал часто и знал мелкие улочки, сонными артериями сплетавшиеся в широкие дороги. Безмолвные дома, глухие к чужим крикам о помощи, опоясывали пустующий парк, и закрытыми магазинами окружали хлипкие, недавно отремонтированные ограждения. Одинокими ночными кафе и аптекой обступали с некоторых сторон, маня блеклым, приглушённым светом, что пробирался сквозь густую листву спокойных деревьев. Немых крон, с укором смотревших на одинокие фигуры.

Посиди здесь, — тихо, доверительно произнёс Ноа, поборов в себе нелепое детское желание притронуться к своей лани. Посмотрел ободряюще, вынудив запрокинуть голову, и кивнул, больше не задерживаясь на месте. Он не был убийцей. Он не любил смотреть на раненых. Немощных. Лишённых сил особей, которым никто не хотел помочь, сторонясь возможных проблем. Хозяев, после которых гости уходили окровавленные. Гордые, но совершенно бессильные.

Кавендиш любил эти улочки. Безлюдные. Спокойные. Украшенные лишь бившим из окон светом, в которых теплилась жизнь. Ходила ничего не подозревающая дичь, даже не догадываясь, что где-то поблизости такая же безликая лань умирала. Хрипела, стараясь позвать на помощь. Боялась. Дверь в аптеку открылась бесшумно, пропуская Ноа внутрь. Встречая едким больничным запахом, в котором растворилось всё очарование вечера, сменившись сосредоточенностью. Ничего не значащими словами и любезностями. Нелепым обменом реплик, потерявшим краски, ведь неподалёку сидела его забавная лань, перетягивая на себя всё внимание. Щенка. Игривого и жаждущего быстрее прибежать назад щенка, напрочь забывшего о глупой оплошности недельной давности, об апатии, капканом сомкнувшейся на горле, когда дышать было неимоверно сложно.

Щенка, который чуть ли не поскуливал радостно, когда Кавендиш вернулся, заботливо укладывая рядом пакет с бинтами и перекисью. Ставя простую воду и два стакана с какао. Украдкой поглядывая на бледную безымянную дичь, к чьей коленке осторожно прикоснулся, несильно сжимая пальцами. Подбадривая. Ощущая под кожей выступающую коленную чашечку, обтянутую человеческой кожей. Потому что перед ним сидела человеческая особь. Простая человеческая особь, на которую он смотрел с тихим трепетом, нежно и заботливо улыбаясь.

Я подумал, что сладкое не помешает, хотя не знаю, любишь ли ты его. — Он присел рядом и достал из пакета покупки, устраивая их у себя на коленях. Ощущая, как спящая, апатичная гиена недовольно косилась на активного и взволнованного щенка, впервые в жизни заботящегося о ком-то незнакомом.

О забавной и несуразной лани. Его собственной безымянной лани, которую угораздило появиться в жизни Ноа именно в этот день. Глухую беззвёздную ночь, в которой в свете фонарей на лавке сидели двое. Любопытный ретивый щенок и измученная забавная лань.

Не человек. Почувствовавшая вкус жизни гиена.

+2

30

http://savepic.ru/8231186.gif

Псарня встретила его тишиной. Глумливым, обволакивающим безмолвием, которое шевелилось настороженными псами, приподнявшими с пола сонные морды. Бесшумно скулившими во сне щенками, чей вольер находился в самом конце, скрываемый плотным занавесом из мрака, отступавшим и скалившим зубы перед проникавшим через дверь слабым, тусклым светом. Нечётким, неразличимым силуэтом, запах которого узнавала каждая сука и кобель, осторожно, несуетливо поднимаясь на лапах. Узнавая решительность, с которой Янне Кристоффер Ланг переступил порог, уверенно двигаясь по сомкнувшейся над ним тьме. Убеждённости, с которой псы сделали шаг навстречу, заинтересованно опуская морды, потому что они уже были готовы.

Всё вновь повторялось, блеклыми ожившими воспоминаниями возникая перед глазами. Скулящими липкими ошмётками распадаясь под подошвой. Страшными скелетами выглядывая из всех щелей, желая поглазеть на предстоящее забавное представление, до которого оставались считанные часы. Долгие и мучительные часы, утратившие сейчас значение. Янне, привыкнув к мраку, огляделся по сторонам, безразлично и отрешённо прислушиваясь к вялому копошению. К громкой ненавязчивой музыке, доносившейся из дома персонала, где на ночь остался Джек. Ланг наклонил голову вбок и стянул перчатки, недовольно поджимая губы. С видом уставшего и загнанного в угол человека бросая их на приколоченную нижнюю полку, где неделю назад стояла чашка. С горячим нетронутым чаем, потому что мистер Грейхаунд не оценил их гостеприимства.

Жизнь походила на карусель, на которой начинало нестерпимо тошнить. Янне щёлкнул выключателем, резко зажмурившись из-за нестерпимо яркого света, поднявшего абсолютно каждую псину. Всполошив даже мелких щенков, неуверенно и вопросительно затявкавших в своём вольере. Клетке, дверь которой должна была захлопнуться через полтора часа, отбирая у мистера Грейхаунда пути к спасению, потому что собаки никогда не любили не в меру любопытных кошек.

Людей, чей интерес выходил за предложенные рамки, чётко обозначенные формальностью. Вежливостью, с отсутствием которой тот посмел перейти черту, вторгаясь на закрытую ото всех территорию. Янне сжал пальцами переносицу, стараясь унять резь в глазах, и развернулся на спешные тяжёлые шаги, эхом взметнувшиеся по помещению. Вызвавшие нетерпение у всех собак. Тихий скулёж, с которым некоторые из них заходили по периметру клетки, ожидая кормёжки, потому что сегодня их обещали накормить.

Они ели?

Ланг приподнял бровь, с опозданием отнимая руку от лица, и шумно выдохнул, через плечо недовольно посмотрев на клетку неугомонной Долли. Нервной Долли, разделявшей настроение Джека, неуверенно мявшегося на пороге. Всё повторялось вновь, и Джек снова присутствовал в разыгрываемом кровавом спектакле, исполняя роль незаинтересованного благодарного зрителя. Напуганного. Зрителя, знающегося слишком много о скелетах в шкафах, потому что на таких представлениях тот уже неоднократно присутствовал.

Участвовал. Петер Терье Ланг был человеком с необычайным чувством юмора. Никаким. Загоняя сына на дерево, он искренне смеялся, любуясь разворачивающейся картиной. Умилялся растерянности и ужасу, с которым заикающийся, рыдающий Янне цеплялся за толстую ветку, боясь сорваться. Утонуть в копошащемся лающем рое зубов и когтей, жаждущем угодить своему хозяину. Забавлялся растерянности и ужасу, с которым Джек молчаливо стоял в стороне, украдкой поглядывая на происходящее, потому что совесть не позволяла поднять глаза.

Посмотреть на труп Майкла, распростёртый на полу перед рыдающим запачканным Янне, закрывающим лицо грязными рукавами. В крови. Остатках ужина. Трапезе, в которой псы не смогли себе отказать, ведь Джек не кормил их так сытно. Просто стоял, боясь шелохнуться и нарушить установившуюся идиллию, в которой тихо скулили суки и кобели, а Ланг им подвывал, окончательно осознав сейчас, что ничем не отличался от отца. Служил его продолжением, что, сглотнув, направилось к вольеру щенков, где недавно был куплен Акер. Наклонилось, подставляя руку любопытным горячим носам, сухим после сна, шершавым языкам и тупым клыкам, смыкавшимся на подрагивающих пальцах, потому что Янне волновался.

Ели, —  тихо, едва различимо проговорил Джек и прочистил горло, скручивая в руках шапку. Завязывая узлом, словно желудок Ланга, чувствующего, как его начинает мутить. С каждой новой минутой его начинало колотить сильнее, вынуждая стиснуть зубы и уверенно выпрямиться, вытирая ладонь о пальто, потому что время близилось.

Что бы ты не услышал, ты должен находиться в доме и не выходить. Тебя это не касается. — Янне поджал губы и посмотрел в окно, боясь увидеть в нём мистера Грейхаунда раньше положенного срока, ведь импровизация ему никогда не давалась. — Если мне понадобится твоя помощь, я сам тебя позову. Калитку не закрывай, чтобы наш гость мог беспрепятственно войти. Приятной ночи.

Тихой и молчаливой. Ланг взглянул на часы, неумолимо отмерявшие время, и сел на складной стул, стараясь успокоиться и дрожащими пальцами расстегнуть пуговицы, застрявшие в казавшихся сейчас слишком узких петлицах. Неподатливых, как и удавка, затягивающаяся на шее. Решительности. Самообладании. Рассудке, медленно раскалывающемся из-за головной боли, острыми клыками впивавшейся в сознание, привычно утратившее чёткость. Очертания, погаснувшие в темноте, когда Янне облокотился на колени, закрывая лицо ладонями. Шумно вдыхая и выдыхая, потому что ждать у него не оставалось сил.

Уверенности, которая померкла с отчётливым звуком знакомого голоса. Неприятного воспоминания, с мыслями о котором Ланг встал со стула, медленно, ничего не замечая проходя к механизму, отпиравшему все двери. Все клетки. Все тайны. Он прислонился к нему виском и глубоко вдохнул, стараясь унять заспешившее сердце, будто бы желавшее вырваться на свободу и убежать с места преступления. Кровавой расплаты за ошибки прошлого, оборачивающиеся неприятностями настоящего.

Здравствуйте, мистер Грейхаунд. Благодарю, что нашли время приехать, поскольку время уже позднее. — Пальцы плавно скользили по одной из расшатанных кнопок, но Янне не смотрел на неё, изучая приглашённого гостя. Безразлично, отрешённо разглядывая настороженную фигуру в проёме, которой мог бы даже улыбнуться. Если бы улыбался. —  Наша сторожевая собака умерла сегодня ночью, вот нам и потребовались услуги таксидермиста… Хочу сделать персоналу подарок.

Сделал бы, если бы не обстоятельства. Не слепая уверенность, что стоящий у входа человек грозил опасностью, переступить через которую иначе Ланг не мог.

—  Но, видите ли, мистер Грейхаунд, —  задумчиво произнёс он, вдавливая подушечку пальца в отзывчивую нагревшуюся кнопку, —  вы знаете слишком много. Ничего личного. Прошу прощения за доставленные неудобства и надеюсь на понимание. Тайны этой псарни вас не касаются, как и любого слишком любопытного покупателя, даже если вы оказались правы в своих догадках.

Команда прозвучала слишком привычно и обыденно, громким эхом разлетевшись в гробовой тишине, потому что Янне было не впервой убивать.

+2

31

http://savepic.ru/8333007.png

... и Ивер заговорил.

Даже если взорвать весь душевный боезапас,
Пробить пространство и время, мне не вернуться туда.
Куда смотрит и смотрит мой странный упрямый компас.
Где по тонкому льду все бегут дней твоих поезда.

Тихий голос молчаливого ссутуленного человека, покорно и против воли сидевшего напротив, оказался лишён столь привычной теплоты. Понимания, с которым Ивер обычно смотрел на Янне, позволяя себе задержать пристальный взгляд чуть дольше необходимого. Чуть больше дозволенного. Искренности, с которой он охотно заботился, ни на секунду не задумываясь о правильности собственных действий. Завязывал шарф, холодными руками скользя по нагретой коже, отчего Ланг неизменно втягивал шею в плечи, неосознанно проводя щекой по обветренным костяшкам. Заботы, с которой слабые пальцы стягивали мокрую одежду и бережно кутали в плед, усаживая на это самое место.

Ивер заговорил.

Спокойная морская гладь осталась неизменной, не потревоженная пророненными словами. Незначительными лёгкими камнями, которые беспрепятственно скользили по поверхности, не имея возможности пробиться внутрь. Гладкими. Лёгкими. Слишком глупыми и неважными. Напряжённые пальцы, стянутые в тугой замок на затылке, беззвучно разомкнулись, плавно прошлись по вискам, к переносице. К прикрытым глазам, отражавшим нахлынувшую безмятежность, привычно облизывающую ступни. Не было ни крови, ни собак. Не было и страха или отчаяния. Подушечки пальцев чувствительно заскользили по векам, и Ланг поморщился, путаясь в поблёкших, но слишком живых воспоминаниях. Под ногами илистым дном расползалось умиротворённое безразличие, затягивая уже по щиколотки, — этот разговор был способен привести лишь к тупику, потому что былого уже было не вернуть. Не стереть из въевшихся воспоминаний, забывая трепыхавшееся в чужой груди сердце, гулко звучавшее под ладонью. Не ухватить за путеводную нить, способную вывести из лабиринта случившегося, нечёткими очертаниями отпечатывавшегося на спокойной морской глади.

Не вернуть ту вереницу однотипных дней, когда Петер был жив. Когда пустующий гроб молчаливо стоял в зале, собирая возле себя толпу плохо знакомых людей. Сук и кобелей. Собак, жаждущих дармовой еды. Рук, аккуратно поддерживающих, чтобы Янне не упал, хватаясь за казавшиеся шаткими перила; слишком острый бортик ванны, с которого соскальзывали пальцы. Ланг исподлобья вопросительно посмотрел на Ивера, отнимая ладони от лица.

«Помогать?» — чуть приподнял брови, выпрямляясь. Касаясь ладонями сведённых вместе колен. Устремляя недоумённый взгляд на сидящего перед ним человека, оказавшегося даже неспособным ответить на столь простой и искренний жест. Удержать собственное внимание на бледном лице с крупными веснушками, будто безликая чашка заваренного чая казалась интересней. Он лишь наклонил голову и  пожал плечами, воспользовавшись образовавшейся тишиной. Необходимой паузой, взволновавшей отзывчивую морскую гладь, пришедшую в движение вместе с ним.

... и Ивер молчал.

Ночной невидимый воздух на жестком дремлет крыле.
И льется северное сияние кильватером в пустоту.
Я закован в его полотне, словно в плавящемся стекле.
А радио ловит лишь только, только твою частоту.

Я останусь сегодня у тебя, — тихо проговорил Янне, отчётливо слыша собственный спокойный голос в мёртвой тишине, лишившейся на несколько секунд живого дыхания. Приобрётшей распахнувшее глаза удивление, путеводной нитью потянувшее за собой по проваливающемуся под ногами илистому дну. Потому что он игнорировал очевидное, не придав словам никакого значения.

В Ивере сочетались многие черты, сплетавшиеся в тугой и запутанный клубок, в котором было невозможно найти ни начало, ни конец. Лишь золотую середину, до сих пор державшую их дружбу наплаву, словно ветхое и готовое к списанию судно, упрямо лавирующее на воде. На обоюдных усилиях. Упрямстве. Опоре, ставшей проседать из-за привычных каждому человеку сомнений. Необдуманных и неожиданных порывов — и Янне встал с места, отталкиваясь ладонью от гладкой обивки дивана, чтобы уверенно обогнуть разделявший их стол. Единственное незначительное препятствие, легко оставшееся позади.

Я хочу отдохнуть от Оливии, — мягко продолжил Ланг, возвышаясь над небольшим и нерешительным судном, страшащимся выйти в открытое море. Ступить на новую неизведанную территорию, способную расширить сузившийся до обыденной жизни мир. Стереть чёткие рамки гавани, которую уже давно пора было оставить позади, потому что Янне держал ошейник всегда и намеренно близко. Он не знал, куда мог бы деть руки, и опустился на корточки, оглаживая ладонями разведённые колени. Осторожно сжимая. Вынуждая посмотреть в глаза и найти в них затерявшееся спокойствие, лениво колыхавшее расплескавшееся вокруг море, потому что оступались многие. — Отдохнуть, — произнёс Янне одними губами и поджал их, большими пальцами оглаживая грубую ткань. Опираясь ледяными пальцами о ноги, чтобы приподняться и коснуться сомкнутых губ, ни на мгновение не закрывая глаза. Улавливая ступор. Удивление. Немое и неосознанное понимание происходящего.

Ланг не был идеальным юристом, потому что часто не мог сосредоточиться, вникая в очередные тонкости нового договора. Ланг не был идеальным сыном, потому что нередко не оправдывал ожидания Оливии, не видя тех жёстких очерченных границ. Ланг не был идеальным другом, часто забывая о важных для других мелочах. Ланг был хорошим хозяином псов, чувствуя нужды жмущихся и ластившихся псин, способных донести мысли без слов. Он опёрся о подлокотники, приоткрывая губы, готовый произнести привычные и набившие оскомину слова.

Ивер молчал.

Выдохнуть безликие и ненужные слова, относящиеся к какому-нибудь ретивому кобелю. Янне моргнул и немного отстранился, кончиком носа касаясь тёплой щеки, дотрагиваясь губами уха. Выдыхая не способные ничего передать слова.

Возьми на себя ответственно за содеянное.

Янне ненавидел проявлять инициативу, предпочитая зарываться в илистое дно, но знал, что пугливому щенку страшно выйти из вольера, если не найти достойный стимул. Если не тянуть за поводок, вынуждая податься вперёд, за отдалявшимся Лангом, который выпрямился, делая шаг назад. Разрывая тактильный контакт. Разрешая. Позволяя.

Провоцируя.

На первый шаг. На несмелый взгляд родных глаз, изученных за долгие годы тесной дружбы, пережившей даже переезд в Штаты. Выдуманные похороны. Точку невозврата, потому что произошедшее было сложно забыть, невозможно избавиться от размытых очертаний, отражавшихся на морской глади. Воде, куда бросили неопытного щенка, вынуждая бороться за висевшую на волоске жизнь. Научиться плыть, потому что Янне никогда не оставлял в беде собственных собак.

Верных покладистых псов, так и не посмевших пошевелиться.

Я переоденусь.

Послушных псов, привычных выполнять команды хозяина, окончательно ослабившего поводок, крепко зажатый в ладони. Ланг не возражал, потому что привык плыть по течению, каким бы сильным то не оказалось.

0

32

http://savepic.ru/8333007.png
WARNING: гомосексуальная тематика, нервным не беспокоиться.

Прихожая потонула в мягком полумраке, разбавляемом тусклым светом из зала, что охотно облизывал мыски ботинок и взбирался к лодыжкам, пугливо замирая при любом движении. Тихом шорохе ткани, что удавкой обвивалась вокруг шеи, затягиваемая ледяными пальцами, ― Янне прочистил горло и поправил галстук, безвольно свисавший на идеально выглаженной белой рубашке. Шумно сглотнул и устало наклонил голову вбок, прислушиваясь к торопливым и хаотичным шагам, несуществующим эхом разносившимся по всей квартире. Нестерпимой пульсацией раздающимся в ушах. Ланг болел. Смотрел на мрачное бледное отражение напротив, утратившее абсолютно все краски, и чуть поджимал сухие обветренные губы. Вновь глупо заболел. Тёр пальцами горячий лоб, которого недавно мягко касались губы Оливии, позволившей себе немой укор. Таблетки, знакомо зашуршавшие в упаковке.

Янне терпеливо ждал под неустанным надзором часов, лениво сменявших время на циферблате. Отмерявших минуты, что в один миг замерли, а секунды замедлили ход, когда из зала раздался приглушённый голос, перерезая натянутые до предела нервы. Ломкие струны, в которых Ланг окончательно запутался, не выдержав напряженной недосказанности, окончательно затянувшей петлю на шее. Тонкие нити, венами проходящими по телу и впивавшимися изнутри в кожу, оставляя после себя въедливые синяки, которые не проходили ни через день, ни через неделю. В опустившимся на Сакраменто вечере витало первое апреля, но Янне было вовсе не смешно. Недосказанность, молчание и взгляды украдкой ― всего этого казалось слишком много для изнеможённого мыслями тела, готового разлететься ошмётками от переполнявших эмоций. Догадок, что острыми камнями стелились под ступни, ступившие на морское дно.

В отражении Ланг видел ссутуленного человека с залёгшими под глазами кругами. Обречённостью, видневшейся во взгляде сквозь безмолвное и хрупкое спокойствие, пошедшее рябью, стоило только Янне сделать шаг вперёд и опереться плечом о дверной проём. Ивер упрямо молчал уже которые сутки, сдерживая любой свой порыв. Подойти. Заглянуть в глаза. Поймать за манжет. Стянуть резинку для волос и задержать пальцы на загривке, внимательно смотря на линию скул. Рассматривая веснушки на подбородке и позволяя заглянуть за ширму из напускной невозмутимости, приоткрывающуюся вместе с учащающимся пульсом, бьющимся на шее. Ивера было легко понять, но Ланг делал вид, что ничего в нём не смыслит.

Будто не помнит прошедших похорон, на которых вместе с пустым и одиноким гробом закопали все постыдные воспоминания, столь рьяно отвергаемые Тройелем. Тройелем, которому Янне дал понять, что не видит ничего зазорного и страшного в произошедшем, стягивающей кожу болью отдающим в затылке, где ласковые пальцы когда-то грубо и порывисто прихватили волосы, убирая с бледных и усыпанных веснушками плеч. Касаясь лопаток лбом и судорожно выдыхая. На мгновение замирая, ведя по выпирающим острым лопаткам носом. Замирая и сейчас, когда вместо входной двери Янне оказался на пути, ведущей к спасению от духоты и нехватки воздуха. Лангу казалось, что скоро у него начнёт кружиться голова, а горящие лёгкие откажут, ― он не справлялся со стрессом, что болезнью оседал на коже и впитывался внутрь, смешиваясь с кровью. С хриплым дыханием, в котором едва различимой нотой проскальзывал свист. Янне ослабил галстук и прижался щекой к плечу, чтобы исподлобья взглянуть на Ивера и завести руки за спину. Предупредить, что ничего не сделает и не поведёт за собой на дно, позволяя остаться наплаву. В болоте из недосказанности и недопонимания, что смыкалось вокруг шеи похуже удавки. Ведь из неё можно было хотя бы выбраться.

Янне пожал плечами и отвёл взгляд, позволяя Иверу взять со стола бумажник, чтобы рассмотреть монотонные стены. На них, столь безликих и глухих к панике, Ланг смотрел ранее, стараясь понять, почему Тройель вёл себя столь непредсказуемо. Силясь вести себя спокойно и не поддаваться отчаянию, способному захлестнуть в мгновение ока.

Я читал в газете, что они собираются закрывать кинотеатр, ― хрипло проговорил Ланг, медленно скользя мыском ботинка по начищенному паркету. В жизни Ивера всегда царил порядок, как и полагалось воспитанному родителями благородному мальчику, в душе ― непроглядный мрак, к которому Янне отчаянно тянулся, уже давно превратив свою жизнь в подобие нелепого и невыносимого абсурда. Клоунады, захлёбывающейся в хлеставшей когда-то крови. Тонувшей в кровавом море, обходящем квартиру Ивера стороной. ― Жалко… ― Он коротко кашлянул и прислонился виском к косяку, приподнимая голову. Жалко перечёркнутого доверия, разбившегося о прибрежные скалы. Янне чуть развернулся и выставил ногу вперёд, упираясь ботинком в дверь. Жалко сомнительных и таких важных воспоминаний, запечатанных под толщей воды. Костяшки пальцев заскользили по деревянной поверхности и непрочный замок из пальцев вновь распался. Жалко доверительной и сомнительной близости, напомнившей о себе сбившимся дыханием, когда Ивер поравнялся с Лангом и заколебался на мгновение, перешагивая через ногу. ― Мне там нравилось сидеть… ― он перешёл на шёпот, выставив вперёд руку: ― … с тобой.

Всю эту нескончаемую вереницу тянувшихся дней Ивер только и делал, что вынуждал Янне сделать очередной первый шаг. Ухватить за поводок покрепче и натянуть до упора, командуя провинившейся псине сесть в ногах. Пальцы ухватились за футболку и резко потянули на себя, а Ланг интуитивно подался вперёд, с сожалением отмечая, что установившийся порядок его тяготит. Тянет в могилу. В пустой и закрытый гроб, где пахло затхлостью и не хватало воздуха. Они были практически одного роста, и эта разница не ощущалась даже сейчас, когда удивлённый и напуганный резкостью Ивер смотрел ему в глаза. Окунулся в уверенность и горечь, с которой Янне выдохнул ничего не значащие слова:

Досадно, да? ― Он сжал в кулак смявшуюся футболку и легонько дотронулся кончиком носа до щеки, наклоняя голову. Задыхаясь в раздражении, вытеснившем кислород и понимание происходившего. ― Галстук поправишь? Сам не могу, ― сдавленно процедил сквозь зубы Ланг, практически не размыкая губ.

Янне ненавидел играть в кошки-мышки, потому что его суки и кобели носили кости ему. Не он им. Он облизал губы и резко выдохнул, ослабляя хватку, чтобы верный строптивый пёс отступил назад, вжимаясь в противоположный косяк. Наблюдал за схлынувшим негодованием, выплеснутым с резкими словами, с судорожным вздохом, который Ланг себе позволил, досадливо мотнув головой.

«Надоело». ― Он поморщился и оттолкнулся, выходя в прихожую, чтобы резко щёлкнуть замком, впуская в помещение воздух с лестничной площадки. Режущий и безликий свет, придавший помещению яркие краски, от которых хотелось щуриться, привыкнув к скрывающему всё раздражение полумраку. Доверительной тишине, разбившейся волной о сушу, где очутилась безвольная рыбёшка, безмолвно и глупо открывая рот. Кажется, его нервы начинали не выдерживать, а сам Янне звереть, напоминая себе отца. Петера Терье Ланга, который, как и он, не чаял души в псах, готовый пойти на всё, чтобы сделать жизнь тех комфортной. Накормить до отвала, оставив после себя столь сытные воспоминания о минувшем пиршестве. Просто Ивера он не мог также просто устранить, а непослушных собак Ланг близко к себе не подпускал. Те кусали, оставляя на теле очередные шрамы из множества, а новых, скрытых под кожей, Янне не хотел.

0

33

РАБОТА С ФОНОМ

Данная запись является одним из множества примеров работы с графикой и алгоритмом моей работы. Урок не рассчитан на соединение сложных фонов и множества элементов, отчего работы минимум. Показана лишь база, даже благодаря которой можно достичь приятного эффекта.

Исходные материалы:

http://savepic.ru/9237277.gif
http://savepic.ru/9205533.jpg

http://savepic.ru/9218833.png || http://savepic.ru/9230109.png


ШАГ ПЕРВЫЙ: КОМПОЗИЦИЯ.

http://savepic.ru/9208604.png http://savepic.ru/9191196.png
http://savepic.ru/9178908.png http://savepic.ru/9226014.png


I. Для начала следует разместить исходники на аватаре, выбрав правильное\желаемое расположение. Поскольку я не хотел центрированный кроп и изначально не представлял, что именно буду делать с волосами, то взял гиф с цветами и поставил его справа, чтобы закрыть неинтересную лично мне зону. Переход при режиме «обычный», как и следовало полагать, получился грубым. Даже если мы просто сотрём резкую границу мягкой кисточкой (процент прозрачности 10-30), то получим лишь плавный переход от одного изображения к другому, которые, по сути, ничем больше не связаны.
II. Чтобы избежать несоответствия двух фонов, мы воспользуемся доступными нам режимами наложения. Поскольку лично я хотел получить плавный и видный переход от модели к природе, то я выбрал режим «исключение», которые практически не исказил исходные цвета и насыщенность, сделав природу продолжением модели. Видны волосы, сами цвета стали мягче, что меня и интересовало. Подобный эффект можно получить при помощи «экрана», но разница есть: «экран» осветляет изображение, а я хотел сохранить естественность. «Мягкий свет», «умножение» и так далее искажают исходный цвет, делая изображение слишком насыщенным\тёмным, что в данном случае меня в принципе не интересовало.

ШАГ ВТОРОЙ: КОРРЕКЦИЯ ЦВЕТА.

http://savepic.ru/9226014.png http://savepic.ru/9230097.png http://savepic.ru/9218833.png


I. Так как два исходника не сочетаются (тёплые и холодные оттенки, которые в данном случае смешивать я не хотел), я доработал фон с природой, чтобы придать изображению нужный оттенок.
II. Чтобы приглушить синий, я использовал «карту градиента» из стандартного набора с названием «сепия под старину» в разделе «фотографическое тонирование» (от чёрного к светло-коричневому). Так как мне нужно было изменить цвет и приглушить ненужный синий, то я поставил режим «цветность» и сбавил процент до 50, чтобы картинка не была слишком рыжей.
III. При этом мы заглушили цвет заднего фона, но сами цветы так и остались фиолетовыми, поэтому я использовал «цветовой тон\насыщенность», чтобы придать им нужный, сочетающийся с моделью оттенок:
КРАСНЫЙ: 0; +70: 0
ЖЁЛТЫЙ: 0; -100: 0
ЗЕЛЁНЫЙ: 0; -100: 0
ГОЛУБОЙ: 0; -100: 0
СИНИЙ: 0; -100: 0
ФИОЛЕТОВЫЙ: 0; -100: 0
Поскольку при добавлении градиента основным цветом изображения стал жёлтый, то я намеренно свёл к минимуму насыщенность этого цвета, прибавив лишь красный. В итоге наш фон остался таким же «блеклым», но цветы приобрели рыжеватый оттенок. Тёплый оттенок остался благодаря красному, и если убрать и его, то получится совершенно бесцветное изображение. 
Если на Вашем изображении слишком много жёлтого, Вы можете смело убавлять его в «цветовом тоне». Красный при этом либо не трогать, либо убавлять на половину или около того.

Дальше идёт работа с цветом, которая была подробно разобрана в сообщениях 3 и 14


Если вдруг у Вас возникают вопросы,
можете обратиться в ЛС.


Материалы:

http://savepic.ru/9182996.jpg
http://savepic.ru/9234199.png
http://savepic.ru/9231127.jpg
http://savepic.ru/9216791.gif

http://savepic.ru/9194261.png || http://savepic.ru/9222934.png
http://savepic.ru/9194261.png http://savepic.ru/9182997.png
http://savepic.ru/9238292.png http://savepic.ru/9219860.png
http://savepic.ru/9220884.png http://savepic.ru/9203476.png


I. Фон с лесом уменьшается до нужного размера, всё ненужное стирается мягкой кистью с 10% прозрачности, чтобы скрыть море, оставив лишь лес.
II. Фон с черепом ставится на «умножении» с прозрачностью 30%, чтобы только обозначить силуэт черепа. Иначе фон будет чёрным, что окажется некрасивым и будет выбиваться из общей композиции, перетягивая на себя внимание. Граница стирается мягкой кистью с теми же значениями.
III. Фон с цветком ставится на «перекрытие», чтобы обозначить наличие цветка и сохранить его очертания видимыми.


Материалы:

http://savepic.ru/9208617.jpg
http://savepic.ru/9213737.jpg

http://savepic.ru/9237288.png || http://savepic.ru/9210664.png
http://savepic.ru/9237288.png http://savepic.ru/9225000.png http://savepic.ru/9232168.png
http://savepic.ru/9218856.png http://savepic.ru/9219880.png


I. Добавляется цветной фон #1e2d36 и ставится на «разницу» с прозрачностью 50%, чтоб придать изображению синеватый оттенок и приглушить белый.
II. Копируется исходный фон и ставится поверх цветного на «разницу» с прозрачностью 60%.

+11

34

НОА ЭДМУНД КАВЕНДИШ
http://savepic.su/6475758.gif

ХАРАКТЕР

Ноа, как и любой представитель общества организованных несоциальных серийников, к коим он себя ни разу не относит, обладает двумя категориями качеств: показываемыми в культурном, социальном обществе и показываемыми во время охоты. При всём при этом Эдмунд страдает той формой зоантропии, при которой сущности человека и зверя уживаются в одном теле, не подменяя друг друга в определенные моменты.
Человеческая сущность Ноа наделена весьма приятным чертами характера, среди которых особняком стоят специфическое чувство юмора и напускная доброжелательность, что вкупе с улыбчивостью и выразительной мимикой служит устойчивым и основательным мостом между Эдмундом и окружающим миром. Искреннюю симпатию и привязанность он к человеческим особям вообще не испытывает, считая любимой лишь родную стаю. Человеческую, но всё же вырастившую его. Связующую, так как именно там ему привили человеческие нормы и повадки.
Ноа весьма дружелюбен, однако питать иллюзии на его счёт не приходится: вынужденные любезность и отзывчивость продиктованы рамками навязанного этикета, но никак не личными ощущениями. Впрочем, никакого отторжения такое положение дел не вызывает. Он может с теплом относиться к определенным особям, чьи интересы к животному миру и исследованию совпадают с его личными, но всё равно не переходить установленные границы, за чертой которых друзей у Эдмунда вовсе нет.
Отсутствие постоянно отвлекающих факторов в лице приятелей и друзей является прекрасным подспорьем для вдумчивого и основательного погружения в работу, в останках костей которой он находит особое очарование. Ноа, как и любой палеонтолог, обладает богатой фантазией и усидчивостью, способной вызвать зависть у каждого ребёнка, ведь в душе Эдмунд так и не вырос из игривого щенка в настоящую хищную гиену. Любопытный, как и любой детеныш, он готов засунуть свой нос не только в необычную розетку, но и в самую тёмную нору, уходящую далеко под землю.
Отсюда и любовь к детям, которые, в отличие от прагматичных взрослых, не только обожают Ноа, но и ведут себя на равных, с восторгом принимая участие в подвижных играх и в катаниях по полу. Эдмунду в принципе проще найти язык с маленькими человеческими детёнышами, которые ещё не обременены рамками морали и этикета. Поэтому семейные традиционные праздники, собирающие абсолютно всех в родовом поместье, являются не только горячо любимым событием, но и становятся отдушиной, когда Ноа, не боясь быть непонятым, может резвиться и чувствовать себя свободным. В конце концов, его племянников и племянниц, в отличие от других, не смущают даже игривые и слабые укусы.
Звериная сущность, отнюдь, человеческую не столь напоминает, вынуждая сдерживаться во многих аспектах. Отсюда вытекает и постоянное одиночество, выбранное намеренно, но никоим образом не смущающее и не вгоняющее в депрессию. Ноа чувствует себя свободным именно в одиночестве, когда превалирующие привычки не только допустимы, но и являются нормой. В конце концов, Эдмунду проще жить в чужом неведении, нежели ловить на себе косые взгляды.
Впрочем, если к играм с детьми абсолютно все уже привыкли, то привычку охотиться вряд ли кто-нибудь понял бы и правильно оценил: даже будучи щенком, Ноа хищник. Азартный. Беспощадный. Пятнистые гиены не питаются падалью, так и Эдмунд не довольствуется «объедками». Ему неинтересно наблюдать, потому что пассивность не его черта. Он должен участвовать и принимать во всём именно активное участие: выслеживать, загонять играясь, добивать и получать моральное удовлетворение от удачной охоты. Понятие совести у зверя нет, а у Эдмунда та спокойно спит, даже не ворочаясь во сне.
При всей своей энергичности и стремлению к подвижности Ноа не обделен любопытством, выраженным в слежке, запоминании деталей и внимательности. Сначала он изучает жертву и её повадки и лишь потом начинает действовать. Именно поэтому Эдмунд и хороший слушатель, который предпочтет в общении пальму первенства отдать собеседнику, ведь так гораздо удобнее собрать информацию.
Ноа — это Ноа. Активный и энергичный щенок, который изредка кардинально меняет своё поведение, превращаясь в настоящую, хищную гиену, способную за себя постоять. Ведь, в конце концов, Эдмунд не только следит за своим рационом, но и поддерживает прекрасную физическую форму, без которой охота за двуногими оказалась бы проблематичной.

   
Ноа начинает каждый день с душа и при этом любит поспать на не менее любимой двуспальной кровати, которую умудряется занять собой полностью.
Поскольку Эдмунд ни с кем не живёт, у него появилась привычка разговаривать с трофеями и скелетами, выдуманный диалог с которыми он может вести на протяжении многих минут.
Ноа пунктуален, поэтому приходит на запланированные встречи или семейные праздники за десять минут, предпочитая при этом передвигаться на своих двух, если выпадает такой шанс.
Каждый день Эдмунд заканчивает пробежкой и душем, поскольку является крайне чистоплотным.
Из звериных привычек — это вылизываться. Пальцы, ладони, руки. Подобная забота о других и в других обстоятельствах стала бы приятной для него традицией, от которой Ноа был вынужден отказаться.
В задумчивости Эдмунд покусывает пальцы, руки, рукава, ручки — всё то, что попадется под руку.   
Если затрагивать предпочтения Ноа, то на первом месте будет мясо с кровью. Эдмун вообще любит кровь, которую, испачкавшись, обязательно слижет, что чаще всего случается на охоте. В домашних же условиях он ограничивается лишь готовкой. Впрочем, с любовью к останкам животных ничего не сравнится: Ноа готов часами возиться с костями, работая именно руками, что приносит ему куда больше морального удовлетворения, нежели другие потенциальные хобби вместе взятые. А вот с опаской и неприязнью Эдмунд, как истинная гиена, относится ко львам, считая их основным соперником. Не большей любовью у Ноа пользуется и холод, мириться с которым он может лишь в тёплой одежде.

БИОГРАФИЯ

Ноа родился в семье одиозного бизнесмена и влюблённого в свою профессию археолога, которые встретились и поженились в Дублине. Ричард Кавендиш, в ту пору молодой и подающий надежды наследник британской “Cavendish Corporation”, успевший собрать ворох весьма нелестных слухов и денежных средств, решил посетить Ирландию, приурочив свой приезд к открытию выставки современного искусства. Дана Конли, уже тогда своенравная и посвятившая себя нескончаемым раскопкам, оказалась там же, морально поддерживая подругу и ещё не подозревая об уготованной ей участи.
Например, о четырёх детях, первый из которых родился всего лишь через пять месяцев после положенной свадьбы, став серьёзным потрясением для двадцатидвухлетней ирландки. Ирландки, обеспечившей себе более чем сытое и роскошное будущее на ближайшие восемьдесят лет. Ирландки, переехавшей из родительского гнезда в новое родовое поместье, послужившее ей домом на протяжении последующих девятнадцати лет.
Эдмунд, один из четырёх появившихся на свет Кавендишей, стал третьим, к своему рождению обзаведясь старшим братом Лесли и сестрой Эмили, которые помогали матери справиться с голодной до внимания оравой — включавшей их самих, — писавшей детские и не особо грамотные письма Дане на раскопки, стоило ей только уехать. Впрочем, неразборчивые послания на бумаге, услужливо протянутой пожилой няней, нередко доводилось читать и самому Ричарду, находившемуся всего лишь на втором этаже собственного дома. Дома, ставшего стратегически важным объектом для передислокации трёх доморощенных партизан.
Ноа, уже в первые сознательные годы отличившийся нежной любовью к животным, всё своё свободное время посвящал мягким медвежатам, пингвинам, лошадкам и львам; с важным видом расхаживал с книжкой-раскраской, демонстрируя Ричарду и Дане весьма скромные успехи в освоении художественного ремесла. А ещё он с благоговением смотрел мультики на маминых коленках, забывая убежать от назойливой расчески. В общем и целом, Эдмунд рос обыкновенным ребёнком, уже в четыре года побывав на первой для себя охоте, полюбив и пообещав жениться на соседской девочке, — сделав всё, что предполагалось сделать активному и энергичному ребёнку.
Затем в жизни Эдмунда появились гиены, сначала настоящие и в зоопарке, а потом — на экране телевизора. Маленькие пятнистые животные с резким и неприятным «смехом» из «Короля льва» настолько запали в душу несмышлёного Ноа, что в свои пять лет он начал им подражать и играть в воображаемую стаю, охотно поддерживаемую братом и сёстрами. Впрочем, некоторое время спустя те переросли катание по полу, что нельзя было сказать о нём самом: обеспокоенные неосознанным поведением сына Ричард и Дана навестили психолога, начавшего нудное и продолжительное общение с пациентом, затянувшееся на семь лет.  Оставшихся семь лет пребывания в Дублине.
Впрочем, несмотря на все возникавшие с перевоспитанием сложности, Ноа рос покладистым и контактным мальчиком, получавшим посредственные оценки, вызовы родителей в школу и наказания. В конце концов, негоже кусать оппонентов в драке, пытаясь оторвать и без того красные от потуг вырваться уши. Неизрасходованная же энергия уходила на спортивные секции, бассейны и дворовый футбол. Иногда, правда, в список привычных дел вклинивалась и охота на лис с последующим освежеванием подстреленной дичи. Иногда досуг также разбавляли и раскопки Даны, на которые она время от времени брала детей, позволяя Эдмунду что-нибудь стащить на память. В общем, семья Кавендишей ничем от среднестатистической семьи богатых англичан не отличалась, даже любящим резвиться в звериной манере Ноа.
Перемены произошли вместе со сменой страны: чета Кавендишей перебралась в Америку, где планировала расширить бизнес и выйти на мировой уровень. Со вкусом обставленный дом в Дублине превратился в роскошный особняк в Калифорнии, постоянные командировки Даны трансформировались в офисную работу, а попрощавшийся с психологом Эдмунд по-настоящему влюбился в «похожую» на него девушку. Точнее, так ему казалось в восемнадцать лет.
Белокурая Лиза, привлекавшая внимание абсолютно каждого, исключением для Эдмунда не стала: тот увивался за ней хвостом, благоговея перед каждым её движением, — белокурая Лиза направо и налево утверждала, будто она напрасно родилась в человеческом теле, будучи носительницей кошачьей души. Ходит сама по себе. Кормится с чужих рук. Симпатизирует чудаковатому однокласснику, от которого, правда, вскоре сбежала, не вынеся не только звериных и «совсем уж странных» нежностей, но и постельных подвигов. Одним словом, превратилась в обыкновенную двуногую особь, разбив Ноа человеческое сердце.
В восемнадцать же Эдмунд отказался от семейного бизнеса, с твёрдой уверенностью выбрав профессию палеонтолога, с которой связал свою жизнь вплоть до двадцати четырёх лет и собирался лишь углубиться в неё в дальнейшем. Ещё ему пришлось распрощаться с полюбившимся хобби: Ричард, к этому времени став дедушкой уже пяти внуков, со спокойной душой забросил охоту и взялся за обучение Лесли, будущего наследника дела Кавендишей. Поэтому животных Ноа видел лишь в загоне или на скотобойне, с интересом наблюдая за умерщвлением неспокойных и визжащих от страха свиней, — те лишь отдалённо напоминали загнанный в угол охотничий трофей, но доставляли моральное удовлетворение, вскоре, в действительности, сменившееся как раз самым настоящим неудовлетворением. Ведь наблюдать с малолетства видящему убийства Ноа за погоней по телевизору было не так интересно и волнующе — и вскоре Эдмунд возобновил охоту, в двадцать лет заполучив ничего не подозревающую девушку. Белокурую.
Первый эксперимент едва ли можно было назвать удачным: от трупа воротило, человеческая сущность была изъедена совестью, а руки дрожали, да и перед глазами медленно плыли разноцветные круги, мешая сосредоточиться на перетаскивании трупа. После этого Ноа провел семь бессонных ночей, сдавшись на восьмую, — в голове щёлкнул предохранитель, избавив от тяжкого бремени. В конце концов, он на шаг стал ближе к гиенам, настоящим охотникам, которые не довольствуются падалью, а сходят с ума от страха и превосходства над жертвой. И это успокоило, ведь аппетит приходит во время еды.
Перебравшись в однокомнатную квартиру, небольшой личный мир, лишённый границ, Эдмунд устроился помощником палеонтолога и стал собирать коллекцию животных останков, вскоре превратившихся в прекрасных собеседников. Молчаливые, они не раздражали своей болтовнёй и поддерживали интересующие Ноа темы. Они не смотрели на него пристально, когда он вылизывался. Они не осуждали его, когда он слизывал кровь с разделочного ножа или снимал окровавленную одежду. Они понимали, ведь когда были частью таких же хищников.
Без психиатрической помощи Эдмунд ещё больше утверждался в своей звериной сущности, начиная относиться ко всем двуногим особям — делая исключение лишь для родной человеческой стаи — с одинаковым презрением или снисходительностью, взрастив в себе уверенного и хищного зверя. Зверя, который превращался в игривого щенка рядом с маленькими детьми, понимавшими его хоть отчасти: в стремлении резвиться, познавать новое, воспитывать в себе примерную особь, лишённую загоняющих в угол рамок. Зверя, который с извращённой философией смотрел на весь мир и окружающих его людей, безликое двуногое мясо, способное вызвать восторг если только искажавшим его страхом. Зверем, медленно продолжавшим деградировать и в свои двадцать пять лет.

+1

35

ВАРИАТИВНЫЙ МОНОХРОМ

Данная запись является одним из множества примеров работы с графикой и алгоритмом моей работы в подобном ключе. Урок не рассчитан на соединение сложных фонов и множества элементов, отчего работы минимум. Показана лишь база, даже благодаря которой можно достичь приятного эффекта при желании.

Исходные материалы:

http://savepic.ru/12104709.jpg
http://savepic.ru/12088325.jpg
http://savepic.ru/12121095.gif

http://savepic.ru/12084226.png || http://savepic.ru/12088322.png


ШАГ ПЕРВЫЙ: КОМПОЗИЦИЯ

http://savepic.ru/12121113.png http://savepic.ru/12114969.png
http://savepic.ru/12103705.png http://savepic.ru/12093465.png


I. Я уже привычно взял центрированное изображение модели, которое затем дополнил фоновыми элементами, китом и цветовой дугой. Видеоряд был позаимствован из клипа Emilie Nicolas - Pstereo (в материалах дана уменьшенная в два раза копия, поскольку savepic не тянет размеры больше 8 Мб, поэтому она может не совпадать с обработанным оригиналом). Для создания чёрно-белого фона был использован корректирующий слой «чёрно-белое» со стандартными настройками.
II. Для дуги я выбрал цвет #6c7cd1, поскольку человек, которому делался комплект, является поклонником моря, китов и синего. Я добавил изображение черепа поверх дуги, зажав «alt» и щёлкнув правой кнопкой мыши между цветовым слоем и слоем с черепом (тем самым мы зафиксировали наше изображение, избавив себя от необходимости стирать лишнее, чтобы череп ровно лёг на цвет). Режим наложения черепа «экран» (за счёт этого мы выделили фактуру и структуру черепа без необходимости стирать тёмный фон, на котором тот сфотографирован), а слой с дугой был поставлен на «умножение»; тем самым мы сохранили цвет и сделали его более насыщенным. Впрочем, с режимами наложения можно покойно экспериментировать, добиваясь чего-то своего уникального.

ШАГ ВТОРОЙ: СОЗДАНИЕ МОНОХРОМА

http://savepic.ru/12093465.png http://savepic.ru/12080144.png
http://savepic.ru/12074000.png http://savepic.ru/12058640.png


I. Поверх конечной композиции был создан цветовой слой со значением #8d8981, который был немного стёрт с модели мягкой кисточкой с прозрачностью 30%, чтобы модель не вышла слишком тёмной, после чего сам слой был поставлен на режим «умножение». Тем самым мы задали нашему аватару базовый цвет, добавив более тёплый оттенок.
II. Затем я добавил второй цветовой слой #24231e с режимом «исключение», что помогло нам избавиться от лишней черноты и сделать этот чёрный более мягким, к тому же мы убрали лишние и грубые тени с модели.
III. Для третьего слоя я взял значение #94876a, чтобы «раскрасить» белые участки и чтобы те лучше сочетались с выбранной гаммой; режим наложения - «затемнение». Чем светлее оттенки, тем менее заметен эффект от данного слоя, и, соответственно, наиболее он заметен с тёмными оттенками. Лишний цвет с модели был стёрт, чтобы оттенок не особо выделялся на общем фоне и казался более-менее однородным.

ШАГ ТРЕТИЙ: РАБОТА С ЦВЕТОМ

http://savepic.ru/12058640.png http://savepic.ru/12101655.png http://savepic.ru/12100631.png


I. Первым корректирующим цветовым слоем привычно является «цветовой тон\насыщенность», где выбираются настройки из имеющегося списка: «старый стиль». Никакой необходимости в этом нет, так что делается при желании и немного обесцвечивает выбранную палитру.
II. Последним штрихом является «выборочная коррекция», благодаря которой мы можем придать работе любой цвет и оттенок. Я решил сделать этот самый оттенок ещё теплей.
КРАСНЫЙ: -7; 0; +43; +79 (придали работе тёплый оттенок)
ЖЁЛТЫЙ: 0; 0; 0; +35 (выделили тени)
ЗЕЛЁНЫЙ: 0; 0; 0; 0
ГОЛУБОЙ: 0; 0; 0; 0
СИНИЙ: 0; 0; 0; 0
ПУРПУРНЫЙ: 0; 0; 0; 0
БЕЛЫЙ: -10; 0; +8; -23 (выделили белые участки и придали им желтоватый оттенок)
НЕЙТРАЛЬНЫЙ: -1; 0; +2; +5 (делали цвета более насыщенными и также придали желтоватый оттенок)
ЧЁРНЫЙ: +1; 0; -1; -2 (чуть осветили тени и приглушили жёлтый)

http://savepic.ru/12100631.png http://savepic.ru/12061736.png


ПРИМЕР С ВЫРАЖЕННЫМ ЦВЕТОМ

http://savepic.ru/12123179.png || http://savepic.ru/12070955.png
http://savepic.ru/12059691.png http://savepic.ru/12063787.png
http://savepic.ru/12117034.png http://savepic.ru/12123178.png


I. Цветовой слой со значением #8d8981 на «умножении».
II. Цветовой слой со значением #24231e на «исключении».
III. Цветовой слой со значением #675b32 на «затемнении». Цвет, насыщенность уже на цвет и вкус каждого.

+9


Вы здесь » Photoshop: Renaissanse » Дневники & фотоальбомы » Тили-тили-бом, или Уроки и персонажи


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2016 «QuadroSystems» LLC