http://co.forum4.ru/files/000f/09/5e/22968.css
http://co.forum4.ru/files/000f/09/5e/47859.css
http://co.forum4.ru/files/000f/09/5e/41555.css
[НЕ ПРОПУСТИ!]
[29.11.] С 29.11. некоторые правила упраздняются к тому, что - за что голосовали, то и поставили (администрация снимает с себя все полномочия по выбору работ дня). Без ограничений на количество попаданий. Раз в неделю/две, тема с выбором будет закрыта. Что это значит? Это значит, что в таблице будет ВЫБОР АДМИНИСТРАЦИИ. В котором будут собраны все работы за неделю, зацепившие внимание амс. В Daily Art News о.2 выбор администрации будет отмечен отдельным сообщением с соответствующей пометкой.

[12.11.] Друзья! Обратите внимание на нововведение в выборе работ дня: теперь в таблице будут присутствовать три работы по итогам голосования пользователей, и три - по итогам голосования амс-состава. Сами правила голосования остаются прежними)
[12.10.] Товарищи ренессановцы! У нас изменился дизайн, искренне надеемся, что администрацию камнями не забьют (у нас демократия, помним)).
А еще у нас больше не будет баннера-дня, зато будет дизайн дня, за который вы можете проголосовать, ну или если не будет дизайна - будет еще один эпиграф или аватар.
P.S. А еще мы вернули голосование за работы дня и пересмотрели ранги, с новой системой, уже можно ознакомиться в соответствующем разделе ;)
» на рекордных скоростях
[БУДЬ В КУРСЕ]

[КОНКУРС: РЕКЛАМА ДЛЯ РЕНО] - - аннулирован.

[лента в профиль] - для всех, у кого стояла лента - смена на новую - бесплатно. Для тех, кто хочет поставить себе - стоимость с 1500 флоринов, упала до 300. Предложение ограничено!
[открыто голосование на работы дня]
" П р о р ы в "    н е д е л и        
Прорыв недели Прорыв недели Прорыв недели Прорыв недели Прорыв недели Прорыв недели Прорыв недели

Photoshop: Renaissanse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Photoshop: Renaissanse » Дневники & фотоальбомы » Тили-тили-бом, или Уроки и персонажи


Тили-тили-бом, или Уроки и персонажи

Сообщений 1 страница 20 из 35

1

http://savepic.ru/4366961.png

Оглавление:

http://savepic.ru/4339313.png фотошоп:

http://savepic.ru/4339313.png ролевые:

1. Кадрирование портрета (п. 2);
2. Работа с выборочной коррекцией
(п. 19);
3. Обработка каналами (п. 4);
4. "Коричневая" основа для минимализма
(п. 5);
5. Минимализм (п.18).

Ноа Эдмунд Кавендиш;
Эхри Энгус О'Ши;
Янне Кристоффер Ланг.

Отредактировано Домашнее Чудовище (05.07.2015 14:45:26)

+2

2

Кадрирование портрета:


В качестве подсказки:

Смотреть.

http://st.relook.ru/data/cache/2013jan/23/38/62445_96588-500x0.jpg

Ближние кропы:

→ по ключицы:

http://savepic.org/3781500.png http://savepic.org/3769212.png

*хочу обратить внимание на верхнюю границу будущего аватара - мы обрезаем ее чуть выше бровей: нельзя обрезать посередине лба или макушку, поскольку композиция рушится. Исключение составляют наклонные фотографии, где видно ухо и идет оно выше линии бровей - в этом случае мы обрезаем чуть выше этого самого уха.

→ по плечи:

http://savepic.org/3756924.png http://savepic.org/3746684.png

*обращаю внимание, что мы обрезаем в этом случае выше головы модели, то есть все волосы должны попасть в кадр, только если речь не идет о "неправильных" фотографиях, где верхняя граница идет по волосам, то есть все волосы на фотографии не захвачены;
**важной деталью является одежда модели, с которой нам тоже приходится считаться при кадрировании: если, скажем, у девушки декольте, которое заканчивается на груди, то нам лучше захватить его полностью, чтобы не получилось, что вниз уходит маленький незначительный треугольник.

Средние кропы:

→ выше локтя:

http://savepic.org/3740321.png http://savepic.org/3787427.png

*то есть важным в кадрировании выше локтя является то, что нижняя граница аватар проходит чуть выше пояса модели.
**тут мы тоже должны следить за одеждой, поскольку будет некрасиво смотреться, если, скажем, в кадре останется тонкая полоска кожи (на руке, например); в таких случаях лучше брать выше нижнюю границу, чтобы ничего лишнего не торчало (смотрим первый пример кадрирования).

→ ниже локтя:

http://savepic.org/3786402.png

*речь идет о кадрировании ниже пояса, при этом нельзя кадрировать так, чтобы в кадр не вошли кисти рук, а все остальное вошло - это считается ошибкой;
**если у модели одна рука на талии/бедре, то нужно ее захватывать полностью всегда, иначе получится некрасивы обрубок. 

Дальние кропы:

→ выше колена:

http://savepic.org/3771042.png

*проблемы возникают с женщинами и когда те в коротких юбках, поскольку в данном случае нижняя граница должна проходить выше обнаженных ног, то есть по юбке, иначе получится обрубок.

→ ниже колена:

http://savepic.org/3773090.png

*нужно обрезать так, чтобы не получилось, что в кадр не вошли стопы, то есть нельзя обрезать слишком низко.

→ в полный рост:

http://savepic.org/3764898.png

*тут все должно быть понятно.

Правила расположение модели при средних и дальних кропах

→ расположение посередине:

http://savepic.su/3619084.png http://savepic.su/3544219.png http://savepic.su/3544565.png

*посередине располагается модель в том случае, если она занимает большую часть пространства, то есть в аватар не вмещается, грубо говоря, три этих кадра модели; в выбранном примере из-за изначального кадрирования исходной фотографии макушка модели отрезана, отчего я был вынужден делать ее в полный рост (то есть макушка упирается в верхнюю границу аватара), при этом я не мог сместить ее влево или вправо, так как иначе композиция была бы нарушена. 

→ расположение слева или справа:

http://savepic.su/3328832.png http://savepic.org/3794621.png

*располагается модель слева или справа в том случае, если в кадр вмещаются три таких модели, то есть сама фигура модели относительно маленькая для аватара (также в этом случае модель может быть расположена посередине, но только в этом);
**в таких аватарах особое значение имеют добавочные элементы, то есть сам фон, клип-арт (отдельные элементы, например, лоза, листья, трава, так далее), текст или текстура, которые занимают пустое пространство.

→ расположение модели относительно границ аватара:

*модель не должна располагаться впритык к границам аватара, то есть слева, справа и сверху - между границей аватара и моделью должно быть расстояние мм 3-4, то есть 3-4 пикселя.

Это базовые правила кадрирования, которые нам нужно выучить первым делом. Когда мы все это выучим, то сможем спокойно нарушать.

Отредактировано Домашнее Чудовище (24.10.2013 20:47:51)

+11

3

Старый урок | существует новая версия

База для будущего аватара:


Исходники

http://savepic.su/3450211.jpg
http://savepic.su/3411299.jpg

База (модель и фон):

http://savepic.su/3461474.png

или

http://savepic.su/3449186.png

Я люблю больше второй вариант, считая, что размытие в движение (под слоем с моделью) помогает достаточно гармонично объединить модель и фон.

Фильтры --> Размытие в движении (50; 51)


Яркость и контраст:

http://savepic.su/3423586.png

Затем сверху создается слой с яркостью\контрастностью, в котором значения обычно варьируются в зависимости от исходника. Этот слой помогает сделать исходник темнее, что и так ясно, что в дальнейшем поможет со следующими приготовлениями.

Яркость (-36), контрастность (32). С лица может быть убрана часть слоя (мягкой кисточкой с прозрачностью 30).


Текстуры:

http://savepic.su/3449189.png

Затем, чтобы фон был более интересным, ярким и привлекающим внимание, я добавляю несколько слоев с фильтром "облака" (фильтры --> реденгер --> облака). С цветами можно поэкспериментировать. С кожи эти слои стираются, а с одежды - когда как. Если слой удачно лег на одежду, то можно оставить. В данном случае с одежды я ничего не стирал - интересная игра света и тени получилась.

Цвет:

http://savepic.su/3471716.pnghttp://savepic.su/3420517.png

Затем создается новый слой, на котором нужными цветами закрашиваются нужные участки. 

Когда мы раскрасили слой, мы применяем "размытие по гауссу" (10, например). Слой ставится на "цветность" с прозрачностью 40%, после чего мягкой кисточкой с прозрачностью стирается с волос и кожи. С волос - кисточкой один раз проводим. С кожи - два ли три раза.


Завершающие шаги:

http://savepic.su/3426660.png

Добавляется слой с "насыщенность и цветовым тоном", где мы повышаем насыщенность до 40-50, а другие цвета убавляем до -40 где-то.

http://savepic.su/3437927.png

Затем "выборочная коррекция". Акцентирую внимание лишь на "нейтральных" цветах, где мы последний ползунок передвигаем на +15\+20, после чего изображение становится темнее, но при этом  в "белых" последний ползунок двигаем где-нибудь на -40.

С полной цветовой коррекцией выглядит так:

http://savepic.su/3416423.png

Думаю, это все самое основное, что можно применить для темного аватара с насыщенными цветами.

Отредактировано Домашнее Чудовище (18.06.2015 23:21:25)

+6

4

Обработка каналами:


http://savepic.org/3814657.png --> http://savepic.org/3801345.png

→ открываем исходник и кадрируем;
→ создаем новый прозрачный слой;
→ идем в "Изображение" и выбираем "Внешний канал", после чего появляется диалоговое окно;
→ в этом окне выбираем все так, как указано на скрине:

Скрин

http://savepic.org/3843342.jpg

→ копируем черно-белый слой два раза (в итоге их должно быть три, черно-белых);
→ (нажимаем на нижний черно-белый слой, предварительно скрыв два верхних черно-белых) нажимаем ctrl+m, в результате чего всплывает диалоговое окно кривых, где мы ставим точку с выходом 133 и входом 111 и нажимает принять (или окей);
→ данный слой ставим в режим "яркость";
→ переходим на следующий слой, вновь вызываем диалоговое окно кривых, там ставим две точки:
нижняя: выход - 0, вход - 160;
верхняя: выход - 221, вход - 222;

Скрин

http://savepic.org/3852545.jpg

→ данный слой ставим в режим "линейный осветлитель" с 10% прозрачности;
→ переходим на следующий слой, самый верхний, вновь вызываем диалоговое окно кривых и ставим следующие точки:
нижняя: выход - 30, вход - 63;
верхняя: выход - 255, вход - 163;

Скрин

http://savepic.org/3828993.jpg

→ данный слой ставим в режим "линейный затемнитель" с 10% прозрачности;
→ дублируем самый первый слой и переносим его на самый верх;
→ идем в "фильтры" --> "другое" --> "цветовой контраст";
→ выставляем значение "2,1", ставим слой на перекрытие и снижаем прозрачность до 30-20%.

+3

5

"Коричневая" основа для минимализма:


Исходник:

http://savepic.org/3737596.png

Первый шаг:
→ если исходник можно обработать с помощью внешнего канала, то обрабатываю, однако не каждый исходник он красит;

http://savepic.org/3795967.png

*меняет он исходник порой незначительно, но я считаю, что так он подчеркивает те же самые глаза и структуру кожи; иногда исходник откровенно обезображивает.

Второй шаг:
→ создаю карту градиента в коричневых тонах, которую ставлю на мягкий свет (процент прозрачности зависит от исходника и вкуса; у меня чаще стоит от 50 и меньше);

http://savepic.org/3787775.png

*так как я всегда стремлюсь к затемнению исходника, то этот шаг помогает сделать цвета более глубокими и приглушенными.

Третий шаг:
→ создаю выборочную коррекцию, чтобы скорректировать красные и желтый цвета (обычно я убираю в "красном" красный оттенок в первом ползунке, в "желтом" добавляю черный, другие ползунки настраиваются в зависимости от исходника; еще я в "черном" привык черный ставить на -4);

http://savepic.org/3773439.png

*иногда изменения минимальны, иногда заметны - зависит от исходника.

+4

6

Харакеты:


Леннарт Микаэль Хогне Дальберг (18 лет):


Читать

«Леннарт — это Леннарт», — так бы описал Дальберга любой из его знакомых, стараясь как можно аккуратнее и тщательнее обойти все имеющиеся в нем острые углы. Возможно, кто-то из них действительно захотел бы поделиться более весомыми деталями, но в итоге предпочел просто нелепо и несмешно отшутиться, ведь Леннарт — это действительно всего лишь Леннарт. Надменный, как и любой выросший в излишнем достатке ребенок. Преданный, как этот же ребенок, неизменным и столь опостылевшим хвостом бегающий за братом.

О его многогранность боялись порезаться не только многочисленные знакомые, увеличивающиеся пропорционально хорошему отношению Тоштена к другим, но и постепенно убывающие в численности родственники, чья любовь к нему не имела ничего общего с немым благоговением, которое те испытывали при упоминании брата. Если близнецу достался граничащий с хладнокровием разум, то Леннарту — бессильные эмоции. Грубые. Бесполезные. В общем, простые человеческие эмоции, результатом которых стали постоянное беспокойство и медленно снедающее напряжение.

Напряжение, стоит заметить, является единственным фактором в жизни Леннарта, который полностью поддается контролю. Именно поэтому любой из знакомых, кому, к их же несчастью и случайному счастью других, доводилось находиться подле Дальберга в моменты выплеска скопившихся негативных эмоций, назвал бы его агрессивным. Слишком. Чересчур. В конце концов, их не испугали бы простые и привычные уличные драки, участники которых отдавали себе отчет, почему и за что дерутся, но участие в стычках Микаэля каждого бы заставило поежиться — Леннарт умел драться и делал это с душой, однако при абсолютном отсутствии разума. Ведь им еще ни разу не доводилось видеть человека, способного не только забить до смерти, но и бездушно покалечить хрупкую, нежную девушку, не вовремя решившую сказать что-то нелицеприятное. Дальберг всегда был против дискриминации, даже в таких щепетильных вопросах.

Впрочем, даже едва ощутимого раскаяния Леннарт не испытывает ни в увлекательном процессе, в который моментально погружается с головой, ни после, когда чьи-то руки оттаскивают его от кровавой груды костей и мяса, еще недавно бывшей самоуверенным человеком. Он просто не понимает, почему еще какую-то незначительную секунду назад перед ним было ухмыляющееся лицо оппонента, а в следующий момент — каша, под которой даже ухмылку нельзя различить. Ему противно. Ему брезгливо. Видеть кровь на своих руках, видеть уродство, к которому незамедлительно спешат остальные, когда Дальберг молча, непонимающе и апатично смотрит на то, что еще недавно вызывало хоть какие-то эмоции. В конце концов, остывает он быстро, отвлекаясь на более насущные дела, — зубную боль, досадную невозможность дышать носом, цвет крови на белой рубашке.

Однако всех его многочисленных знакомых волнует не удручающий факт наличия этих самых драк, не расплесканные по асфальту и стенам литры крови, а спокойный Леннарт. Тихий и безобидный. Сидящий в компании и ни на что не реагирующий. Он может смотреть на простую и чистую вилку, лежащую на белоснежной салфетке, принесенной и расстеленной официантом еще полчаса назад. Он может смотреть на расположившегося напротив человека, который уже двадцать минут старается не замечать пристальный и ничего не выражающий взгляд. Он может ухмыльнуться — и вовсе не пошлой шутке, прозвучавшей справа. Просто минуту назад эта чистая вилка украсила собой глазное яблоко сидящего напротив человека, а на белоснежной салфетке остались кровавые брызги. Впрочем, насмешит его даже не ужасающая и лишающая сил боль, а возможность так легко и просто повлиять на ситуацию, заполнив жизнь каждого из сидящих яркими и незабываемыми впечатлениями.
«Леннарт — это интересный собеседник», — так после долгого раздумья ответят его знакомые, стараясь как можно тщательнее подобрать причину продолжительного общения с ним. Однако его преувеличенная эрудированность стала обыкновенным плодом длительной и изнуряющей борьбы за внимание отца. Хмурого. Спокойного. Разочаровавшегося в своем сыне. Того младший Дальберг если и интересовал, то как неизменный отличник, в очередной раз завоевавший первое место в нескончаемой череде однообразных конкурсов по истории, литературе, математике, норвежскому, иностранному языку, по труду. Возможно, как несовершеннолетний опротивевший папаша, по чьей вине ему пришлось разбираться с родителями понравившейся тогда девочки. Просто под руку попалась. Возможно, как причина перелома ноги и руки у другой девочки, совершенно случайно и неуклюже упавшей с лестницы в школе. В конце концов, такое происходит, и Леннарт понятия не имеет, зачем те носят обувь на каблуках, если толком в ней ходить не могут.

О его сообразительность и мелкую, безобидную ложь не запинаются разве что психологи, с которыми Дальбергу приходилось иметь дело ни один  и ни два раза на протяжении восемнадцати лет. Ведь для них он просто взрослый и неуравновешенный ребенок, который считает себя выше остальных. Говорят, что таким же набором убеждений отличаются и серийные маньяки, но дяденьки и тетеньки считали, что мальчику можно помочь. Однако Леннарт так и не изменил своего мнения, мягко и вовсе не тактично намекая другим, что те не годятся ему и в подметки. Впрочем, излишняя  мягкость и неуклюжая тактичность появляются в его арсенале в опасной близости от брата — Тоштена обидеть он хочет.

Тоштена Леннарт боится обидеть. Тоштена Леннарт вообще слишком любит — окружающим никогда не удавалось уловить ту тонкую грань между любовью к близнецу и к Тоштену. В конце концов, им даже не хотелось ее улавливать, ведь всех устраивал спокойный Дальберг, сидящий возле брата и не мечтающий никого убить. Дурачащиеся вместе Дальберги устраивали их не меньше. Заканчивающие друг за друга фразы — тоже. А вот взаимно ревнующие друг друга Дальберги остальных уже заставляли задуматься.

«Леннарт — это продолжение Тоштена», — так ответил бы кто-нибудь из многочисленных знакомых, если бы его попросили охарактеризовать связь между близнецами. Микаэль никогда не видел ничего зазорного в принятии ванны вместе с близнецом, не находил ничего странного в проведении ночи в одной постели. Он даже сейчас не понимает нелепых и косых взглядов, когда на перемене подходит к Тоштену и садится в ногах, покорно и доверчиво подставляя затылок, прося прощения или целуя протянутую руку. Леннарт вообще не понимает, почему окружающие не считают это нормальным. Дальберг просто нежно любит брата, давно уже простив надетое когда-то на голову ведро.

Впрочем, он даже не старается этого понять, ведь Леннарт — это Леннарт.

Фридьеш Матиаш Фехер (36 лет):


Читать

Фридьеш типичный представитель организованного несоциального преступника и не менее типичный представитель прекрасного компетентного работника, идеального соседа и холостого мужчины, не обремененного отсутствием денежных средств. Впрочем, поговорка «в тихом омуте черти водятся» была придумана не просто так: выживает тот, кто умеет притворяться. Так что Матиаш прекрасный лжец, не обремененный нормами морали и угрызениями совести.

Пожалуй, это скрупулезный человек, для которого порядок и последовательность не просто красивые будничные слова, а своего рода религия: цветное белье нужно класть отдельно от белого, трупы расчленять в строгой последовательности, книги ставить в алфавитном порядке, документы раскладывать по выделенным для них папкам, машину отвозить в проверенный автосервис по вечерам пятницы, вырезки о совершенных убийствах сортировать по степени преувеличения фактов. Благодаря установленным правилам, не рушимым ни одним из возможных катаклизмов, ни человеческой глупостью или наивностью, Фехер ощущает себя в крайней степени комфортно и во главе сложившейся ситуации. К тому же ничего не может быть желаннее ощущения, что каждая мелкая деталь находится под контролем, а ни одно жалкое существо не пикнет без разрешения. Правда, когда те понимают, что им отрезают руку или ногу, то начинают непроизвольно выть, но на подобные оплошности Фридьеш все же закрывает глаза.    
Стремление к подавлению воли можно отнести ко второй свойственной ему черте, роднящей Матиаша с организованными несоциальными преступниками. Его жертвы не подвергаются сексуальному насилию, однако за несколько дней заточения они теряют волю к жизни и желают себе скорейшей смерти, нежели продолжения медленной пытки. В конце концов, понять их не сложно: Фехера не заботит состояние жертвы, пока тот занят искусством, которое может потребовать ампутации ноги или руки – и если потребуется, то мужчина не будет колебаться ни секунды. А между тем, этому предшествует длинный ритуал, включающий в себя обсуждение с женщиной американского кино. Если та сетует, что нынешние фильмы никуда не годятся, то Фридьеш может даже испытать к ней симпатию, а если же той кажется, что черно-белые фильмы лишены смысла и привлекательности, то хорошего отношения к себе ей больше не добиться. 

При всем при этом он внимательный к деталям и людям человек, казалось бы, с радостью помогающий пожилой соседке донести тяжелые сумки, подвезти молоденькую девушку этажом ниже до работы, расположенной рядом с клиникой, – подобная привычка служит хорошим прикрытиям и прекрасным алиби и не мешает быть одиночкой. Матиаш предпочитает не идти на контакт с людьми не из-за своей возможной замкнутости, а из-за чувства превосходства, выдуманного и не очень. Отсюда вытекает проблема нетерпимости к мнениям, идущим вразрез с его, что не сулит ни плохого и ни хорошего – мужчина просто не расположен к беседам с такими людьми. 

Что же до этих самых людей, то привязанности ни к кому из них Фехер не испытывает, он даже неприязни к женщинам не испытывает, лишь к зеленым платьям на них, которые слабый пол и губят. Пожалуй, Элла, его мать, единственная женщина на этом свете, удостоившаяся не просто неприятия, а всепоглощающего страха, - причина его подобного образа жизни живет в полнейшем неведении и сохранности, потому что ее Фридьеш тронуть не смеет. Попросту боится. Так что из-за подобной нерешительности страдают другие представительницы слабого пола, поддающиеся обаянию незнакомца. Последнего, стоит заметить, в Матиаше больше необходимого, от чего не спасает даже серая, неприметная внешность.

В остальном он самый обыкновенный человек, отличающийся терпением и выдержкой: его не злят длинные очереди, его не выводят из себя духота или шум, его не доводят до белого каления окружающие люди – Фехер редко вступает в споры и уж тем более не прибегает к насилию, как к основному инструменту решения конфликтов. Мужчина скорее уживается с мелкими недостатками и делает выводы, о которых никому и ничему не сообщает, нежели пытается что-то изменить.
В свои тридцать шесть лет Фридьеш может похвастаться разве что эрудированностью и изощренностью, с которой он пытает своих жертв. Он социален и уживчив, однако за душой у него ни одного гроша смысла жизни, кроме непреодолимой платонической любви к коту-пациенту Кье, которого Матиаш хочет приручить любыми способами. А еще он хочет довести искусство убийства до идеала, но пока в этом не особо преуспевает, как считает сам. 

+2

7

Посты (старые):


Посты могут содержать контент, не предназначенный для лиц моложе 18 лет: гомосексуальная тематика, насилие, нецензурная лексика.

Фридьеш Матиаш Фехер (36 лет):


Читать

С самого утра Фридьеш казался в крайней степени озадаченным, а от трепетного чувства всепоглощающей умиротворенности с горьковатым привкусом разочарования не осталось и даже едва заметного, видимого следа. Словно его вовсе никогда не существовало. Непозволительная блажь, напоминавшая о едва покинувшем сознание прошлом, разбилась о грязную телевизионную реальность, в которой не нашлось места настоящим, непреувеличенным фактам, в которой не нашлось места хрупкому, столь бережно хранимому личному пространству. В конце концов, граждане Америки всегда имели право на свободу и уединенность, только вот трупы такими «живыми» правами никогда не обладали.

Миссис Нильсон вела затворническую жизнь уважаемой себя женщины, чьи феминистские взгляды, столь бурно обсуждаемые соседками, как призналась она сама на одной из совершенно «случайных» встреч, были известны абсолютно всему району. Ничтожному, как мышиная нора, огромному, как выгребная яма. Возможно, именно поэтому ее дочь предпочла жить с отцом, выбрав другие ценности: в меру семейные, в меру девичьи. От них она не получала ни весточки, ни звонка, ни единого сна, где счастливая семья могла собраться вместе, ― не менее отвратительная, сгнившая до сточных труб реальность поглотила ее с головой, утащив на дно бездны. Одиночества. Праздного, пустого, мучащего ее.

Матиаш не был спасителем и не стремился подать руку утопающей в собственной лжи миссис Нильсон, имея весомые невысказанные доводы и мучавшие сомнения, ведь спасение тонущего всегда касается только тонущего, а не способного дать милостыню. Он лишь помог скрасить монотонный досуг, внеся в жизнь ту необходимую и роковую долю разнообразия, ― зеленое платье, струящееся до икр и обхватывающее пышную грудь с брошкой-насекомым возле левого плеча, всколыхнуло в нем забытое на долгие три месяца чувство стойкого неприятия. В конце концов, все женщины оставались одинаковыми, менялось лишь неспешное и необратимое течение времени, за которым следовала возраставшая решимость. Едва заметная и ощутимая, словно взмах крыла бабочки. Едва сдерживаемая, как самое обыкновенное желание заставить замолчать, нежно и не принуждая.

Фехер отвел безразличный взгляд от экрана, устремив его на вилку в руке. Все эти воспоминания стали частью наследия, теперь уже пошлого и полностью прогнившего ― его скромная Грета, так порицавшая публичность и жизнь в пределах постоянно бодрствующих объективов камер, превратилась в печального персонажа комедийной пьесы, разыгрываемой с самого утра под прицелами любопытных зевак. Тосты, отодвинутые в сторону от картошки, имели неестественную темную корку, разбавленную ворохом мелкой, едва видимой паутины, как и глупость телерепортеров с восходящими ростками правды. Настолько молодыми и неокрепшими, что они не могли выжить среди словесных вымышленных сорняков. В конце концов, им просто не давали возможность превратиться в то самое зерно правды. Телу тоже: аккуратно усаженное на скамью, трепетно, щепетильно причесанное, с нежностью запечатленное в памяти и на пленке, оно казалось абсолютно чужим и далеким. Словно не было той связи, словно не он делал эти тонкие надрезы на пальцах, ловя каждый вздох живого, теплого тела, ощущая пульсацию испуганного тела и наблюдая смелость выступающей крови. Так уходила жизнь, сменившаяся едва ли желаемой популярностью, ― «Художник» нанес очередной удар, а они сделали ответный ход, растоптав всю красоту искусства простыми, блеклыми, ничего не значащими словами.

Он вздохнул и повернул голову к расположившейся рядом женщине, медленно закрыв и открыв глаза: их слова нельзя было воспринимать всерьез, как и осмысливать сразу.

― Видимо, настолько хорошо справляется наша полиция. ― Вилка впилась зубчиками в тост, надломив твердую корку, под которой скрывался мягкий хлеб. Все они походили на тост ― Матиаш едва заметно поджал губы, отодвигая его от себя еще дальше. 

― Хуже журналисты, ― спокойно заметил он. ― Бедная женщина наверняка не хотела стать объектом сплетен и подорвать авторитет полиции. Ей всего лишь хотелось спокойствия и простого, человеческого счастья. Теперь она не только жертва, но и рисунок для интерпретации ― каждый видевший ее спину готов дать персональный ответ на мотивы серийного убийцы, знает лучше и понимает его мотивы лучше всех.

«Бедная Грета», ― подумал Фехер, зубчиками скользя по керамической тарелке. Цветной, как пестрая и невыносимая ложь, круглая, как ее непрекращающийся водоворот. ― «Она так хотела получить счастливую семью, купить вторую кошку и найти хобби. Странное хобби ты выбрала, Грета».

― Искусство в нашем веке принято опошлять, чтобы добиться отклика, ― произнес Фридьеш в пустоту, надламывая тост. У него, в отличие от оскверненного тела, присутствовало право на мнение, вовсе не понятое общественностью. ― А полиция за ним бегает не первый год и даже не пять. Видимо, устала бегать, раз подпускает журналистов. Возможно, хочет выманить и спровоцировать на неосторожный шаг?

Возможно, Матиаш был глуп, но своим хрупким, бережно хранимым личным пространством он дорожил, не имея никакого желания впускать в него посторонних. Кота вполне хватало.   

Каин Гейт (23 года):


Читать

Каину казалось, что выглядеть глупее, спрашивая у наверняка занятого скалкой и сковородой мужчины о его планах на вечер, было просто невозможно: находясь в просторной мышеловке, в которой и бесплатного сыра-то не оказалось, Гейт чувствовал себя не только голодным, но и уставшим. Впрочем, когда кошек на квадратный метр стало еще больше, молодой человек осознал всю недальновидность угодившей в западню мышки ― сбежать, попросту вильнув хвостом и разбив золотое яйцо, он не мог, как и окупить интерес подошедшего к нему мужчины. Если только скромной, как и его кошелек в настоящее время, улыбкой: оба выглядели обаятельно, но лишь для менее притязательных граждан Америки.

― Помочь? ― переспросил Каин и облизал губы, мельком осматривая приевшееся за проведенную здесь незабываемую круговую экскурсию помещение. ― Что ж, в предлагаемом плане, ― он перевел обреченный взгляд на нового в цепи событий собеседника, ― вы мне пока что помочь не сможете, даже если пожелаете. Во-первых, прекрасных картин здесь слишком много, чтобы суметь решить что-то сейчас, во-вторых, имеющиеся у меня именно сейчас деньги едва ли окупят даже край картины, покрытый черными мазками. Треугольник Малевича я пока что в состоянии нарисовать и сам, не прибегая к… ― Гейт махнул кистью, посмотрев через плечо на дверь, где его поджидал не менее стойкий и коварный пес, за несколько часов возмужавший до бульдога. ― К помощи искушенных и искусных художников.

Он развернулся к собеседнику, стараясь игнорировать недовольно зашевелившееся за дверьми животное, чья хватка наверняка не оставила бы и живого, свободного от гнета домашних животных тела ни малейшего клочка. Такие могли и к батареям приковать, и заставить приватный танец под Бритни Спирс танцевать, и даже без зазрения совести приказать рисовать параллелограмм Малевича.

― Однако это не значит, что вы не можете мне помочь, ― торопливо закончил он, стараясь не разуверить нового и не подозревающего об этом знакомого в своей значимости. Пальцы же ухватились за рукав, так же без зазрения совести нарушая личное американское пространство, которое у них играло не последнюю роль, но и не такую уж важную в текущей ситуации. ― Хорошая ткань, ― тихо заметил Гейт, косо поглядывая на дверь. ― Не одергивайте руку, пожалуйста. Давайте мы сейчас сыграем в самую простую игру: не суди и не судим будешь. Я кратко изложу суть происходящего и почему так вольготно чувствую себя, домогаясь до вашей одежды, а после этого вы уже решите, орать ли громко и пронзительно «убирайся к тому бульдогу педик» или же поможете. Я не вор, не террорист и под пальто у меня самые настоящие джинсы, а не муляж. То есть я не эксгибиционист… И я тем более не вру, потому что выговорить это слово нереально, на английском тем более, что уж говорить о родном. Наоборот.

Каин выдохнул, крепче хватаясь за последнюю в своей жизни соломинку, после которой рассчитывал пойти на прекрасные и хорошего качества отбивные. Все же большие деньги ему платили не за просто так, а за диету, манеру, уникальность и отважные походы в больницу ради сдачи анализов. Зато секс с сомнительными поклонниками, их ухаживания и романтические проводы до двери, которая захлопнется перед их любопытным носом, в рацион никак не входили, заставляя голодать. Здесь и сейчас.

― Если вы мне поможете, то через несколько своих зарплат я приду и в качестве благодарности куплю одну из картин. Если только они не стоят миллионы… ― он вновь улыбнулся, находя во всей ситуации единственный забавный и примечательный факт ― от собеседника пахло приятно, но, к превеликому и несбыточному желанию, напоминало о еде. Питательной, вкусной и горячей, как и желание выбраться из монотонных стен с красивыми, но не съедобными пятнами на них. ― Просто… мышки такие мышки, а эта, что за дверью, так вообще напоминает помешенного пса, гоняющегося за сукой во время течки, ― закончил Гейт на родном, не пылая желанием делиться постыдными ассоциациями с другими. 

Читать

Отпускать Каина никто не собирался, да и сам Гейт достаточно живо отреагировал на передвижения нового знакомого, вольготно располагаясь поперек освободившегося дивана, ведь, как любили иногда поговаривать: кто первый ― того и тапки. Хотя в данном случае речь шла об одном, большом, кожаном и удобном, словно бамбуковая палка для панды.

― Ты действительно пришел сюда на кастинг или же полюбоваться на милашек-геев, которые расхаживают в розовых обтягивающих топах и крутят своей задницей покруче любой барышни? ― он приподнял бровь, с нескрываемым любопытством смотря на собеседника и поддерживая стакан ладонью, чтобы наверняка не разлить в возможном экстренном случае. Вдруг, например, несущий золотые яйца слон появится куда раньше положенного времени и потребует моментальной аудиенции, а с кофе так быстро обсудить дела насущные не выйдет. ― Или ты ходишь по кастингам, не интересуясь предоставляемыми условиями? ― Каин провел большим пальцем по ободку и улыбнулся, однако не новому знакомому. ― Вопрос мучил тебя потому, что ты не спрашивал у парней или же не пытался разузнать. Есть, конечно, компании, которые самостоятельно решают все за актеров, но в такого уровня компаниях с рабами своими бережно обходятся, как с мумиями из Египта: нервы не выдержат, товарный вид не сохранится, еще что приключится ― актива не принуждают к пассивной роли. Хотя сейчас с тебя потребуют самой обыкновенной мастурбации на камеру. 

Гейт пожал плечами и сделал первый глоток, начиная тихо и фальшиво мурлыкать, ― у его отсутствующих способностей были замечательные слушатели, а работающая здесь девушка так вообще начинала безостановочно улыбаться, на что было интересно посмотреть в сочетании с разгневанным Джейком. 

― Иначе Джейки всегда был бы сверху, чтобы всех покарать… в прямом смысле анально, ― подвел он итог размышлениям о партнере по сцене, после чего обратил взор на нового знакомого, разворачиваясь и при этом не упуская из вида единственный сулящий приятное времяпрепровождение субъект, с которым и разговаривать было приятно. Исходящий от кофе пар одобрительно вилял, словно щенок, которого хотелось поощрить. ― Так что, думаю, если ты тут все же не ради интереса и полюбоваться на прекрасных нас, то с тобой на съемочной площадке мы не пересечемся, если, конечно, ты под меня не ляжешь.

Каин бы и многозначительно вновь приподнял бровь, если бы не послышались разносящиеся по этажу со скоростью света самые настоящие и уже ставшие милыми сердцу вопли. Джейк, конечно, имел свойство истерить подолгу, словно заведенная кукла, у которой завод кончаться не собирается, однако всему был придел, как и негодованиям вперемешку с угрозами. 

― Какая же поговорка была у англичан по этому поводу?.. ― Гейт растерял весь скопившийся в нем энтузиазм, как и желание вести светскую беседу дальше. ― Что-то про чертей, если не ошибаюсь. В английской фразеологии я до сих пор не силен.

Он сел на диване, готовясь к худшему, что может сейчас произойти: слон снесет бриллиантовое яйцо и всю жизнь будет его попрекать, что тот даже на бронзовое не способен. 

― Господин Безымянный, вы знакомы с нашим восхитительным слоном Джейки? Прекрасная порода, только характер испорчен немного, ― Каин кисло улыбнулся, завидев того в проеме. ― Однако каждый третий гей хотел бы его поиметь. Господин Безымянный наверняка потом тоже соблазнился бы. Или такие дамочки не в его вкусе?               

Вивиан Харви Хилл (24 года):


Читать

Когда Меган начала вести себя так, как начала вести, изображая истинную барышню с незамутненными модой мозгами, но напичканными комплексами, Вивиан вовсе передумал впихивать в нее ненужную информацию вроде карманных маньяков в бардачках автомобилей и очертания планеты Земля. Если бы Адлер сказала ему, что та треугольная с дыркой пончика посередине, то он бы покладисто согласился и оставил тему до лучших времен, желая реанимировать уходящий в астрал разум более эффективными методами. Например, шокировать, чтобы Адлер перестала хвататься за волосы и подводить их к опасной черте выдирания клочьями из многострадальной головы, и начала хотя бы заикаться ― Хилл остался бы довольным собой и со спокойной душой затормозил на красный свет, переводя взгляд на растерянную моральную девственницу. Все еще любимую, но слишком забавную. В конце концов, не сразит всех мужчин девушка, поможет он, деликатно приписав победу коллеге по работе: ему не жалко, а та пусть порадуется немного.

― Нет, ну, если ты, конечно, считаешь, что половина Киото придет на сеанс именного этого фильма именного этого кинотеатра и именно на этот сеанс, то я должен тебя разочаровать, так как не смогут. Даже если сильно захотят. Даже если все дадут начальству «Мувикс’а». Во-первых, в зале не так много мест, чтобы уместить каждого желающего, во-вторых, Мегги, свет моих очей, я хочу тебя разочаровать ― тебе до такой популярности, как на шпильках карабкаться на Эверест, ― деликатно и мягко, чтобы уберечь Адлер от возможных попыток продолжить придуриваться и строить из себя неуверенную Золушку с чисто японской гнобящей ее родней, не дающей даже мусор вынести, начал Харви размышлять вслух, при этом стараясь удачно и гармонично вписать в голос игривость, чтобы не испугать до конца. Ведь нет ничего приятнее кокетливого фальшивого женского тона, когда вещаешь что-то нелицеприятное. ― Не залезешь, замерзнешь и вообще на хуй убьешься. Твой хладный труп среди разгоряченных мужских тел будет смотреться живописно, но, согласись, тогда ты не сможешь оценить масштаба катастрофы, а мне одному будет скучно взирать на это зрелище. Так что панику отставить, наблюдать за машинками на дороге и считать количество проезжающих машинок желтого цвета. Досчитаешь до десяти, получишь конфетку из бардачка. Есть клубничные, есть банановые, есть даже в темноте светящиеся. Но это если твой мужик совсем слепой и с членом не в ладах, ― усмехнувшись и заодно представив себе это, дополнил Хилл рассказ важным поучительным фактом, после чего повернул на нужную улицу, надеясь, что собеседница действительно считает машины, поскольку приз сомнительного содержания ей вручить нужно было, как и прочитать лекцию о безопасном сексе… Или хотя бы просто о сексе и из чего дети рождаются, а то информация об аистах весьма устарела.

С другой стороны, во что бы Вивиан не наряжал их поход в кино, он оставался таковым даже в модных туфлях и с ювелирной укладкой, а уж с нынешним гардеробом Меган, приличным и неброским, так вообще походил на милые посиделки старичков: Адлер была истинной закрепощенной японкой, и Харви этим не гордился. Район, богатый не только древними корнями, уходящими в какой-нибудь плохо знакомый ему период, но и туристами, никак не располагал к скромным светским раутам и истерикам, отчего запасливый Хилл, умеющий предугадывать некоторые ситуации, связанные с группой, прекрасно знал, что заставит Адлер не только забыть о неловкости и неуверенности, но и вынудит смеяться. Над ним, над лицами окружающих, над смешным и глупым миром в целом ― молодому человеку было откровенно плевать, потому что, когда машина затормозила, он занялся более интересными делами, резво отстегивая ремень и улыбаясь, несколько довольно и с предвкушением.

― Значит так, раз ты такой паникер, что тебе позавидует слон, увидевший мышь, мы сделаем несколько иначе и облегчим твои страдания: делать все за компанию куда веселее, не так ли? ― Вивиан потянулся к заднему сидению, выискивая нужный ему пакет, и потянул один из них на себя за ручку, а тому только и оставалось, что с тихим шуршанием повиноваться и запрыгнуть на колени. ― Сегодня ты даже выглядишь лучше меня, ― он обвел взглядом свой непритязательный наряд, состоящий из простых и самых обыкновенных черных джинсов и черного кардигана поверх классической белой рубашки, и красноречиво посмотрел на выбор своей спутницы, после чего неспешно и деловито, оттягивая момент икс, вытащил на свет обувную коробку. ― Так что ничего не бойся: на моем фоне ты будешь просто превосходной принцессой, которая сразит всех своими изысканными манерами. Боишься каблуков и не можешь на них ходить? Уравняем шансы, окей.

С третьей стороны, о которой Меган вряд ли догадывалась, Хиллу уже давно хотелось шокировать общественность и почувствовать себя центром внимания, который и постоять за себя может, и привлечет каждого, будь то даже фонарный столб. Так что оружие поражения было выбрано удачно и куплено оказалось утром, во время похода по магазинам для фотосессии. Модели Вивиан тогда же и лишился, но приобрел пару прекрасной женской обуви на высоком каблуке, смотрящейся на нем превосходно: перед Адлер предстали лаковые туфли без каких-либо украшений, помаячили перед носом и опустились рядом с сидением водителя, пока Харви развязывал ботинки, спокойно и непринужденно.

― Я буду в туфлях, ты в туфлях. От маньяков убежим, если что, так как говорят, что именно в туфлях бегать удобно. Не проверял, но с удовольствием проверю, только ты выдели мне сигарету и зажигалку, чтобы я смотрелся до хуя пафосно и прекрасно. Однако помни: мужики падают с тебя, а я так, жалкая букашка на пути светской львицы, ― впечатленные речью ботинки оказались у ног самозваной «жалкой букашки», с немым укором смотря на серьезного Хилла, которого ничто не остановило бы от повторной примерки обуви, не разношенной и пока что жмущей, а еще страсть какой неудобной. Однако, посмотрев на результат и поправив джинсы, молодой человек улыбнулся девушке и непринужденно, словно ни сколько не боясь общественного порицания, открыл дверь машины, ожидая, пока коллега по работе к нему присоединится. ― Знаешь, совсем модельной походки я тебе не обещаю, ― разворачиваясь к пассажирскому сидению и складывая руки на крыше любимого автомобиля, заметил он, и поманил пальцем, напоминая про сигарету, ― однако устроить шоу и кое-чему научить смогу. Мегги, ты готова? Пути назад уже не предвидится, а облегающие джинсы так хорошо смотрятся с этими туфлями, ― Хилл подпер голову кулаком и проводил скучающим взглядом группу прохожих, медленно переведя его на здание кинотеатра. Кажется «Movix» смотрел на него осуждающе, но Вивиану было откровенно плевать.          

Отредактировано Домашнее Чудовище (06.01.2014 20:34:24)

0

8

Новое за декабрь-январь:


Посты могут содержать контент, не предназначенный для лиц моложе 18 лет: гомосексуальная тематика, насилие, нецензурная лексика.

http://savepic.net/4196265.png


Присмотр за ребенком:

Первый пост

Нахождение рядом с детьми не входило в список любимых дел Каина хотя бы потому, что его присутствие рядом с оными, как рьяно утверждали некоторые и упорно продолжали настаивать другие, развращало хрупкий и едва ли окрепший ум ребенка, — порноиндустрию никогда не причисляли к любимым и поощряемым видам деятельности государства. Впрочем, Гейт даже не настаивал, весьма покладисто соглашаясь со всеми вескими и не особо доводами, — его мало волновали неокрепшие детские умы, да и они взаимно не интересовались им. Однако в жизни обоих наступил тот переломный момент, когда встреча казалась неизбежной и даже предначертанной судьбой. В конце концов, Каин не мог устоять перед возможностью полюбоваться на Алису возле прилавка магазина с большими мохнатыми игрушками — ему еще ни разу в жизни никто не предлагал купить огромного розового пони в качестве награды за утерянный слух, искалеченную взрослую психику и сомнительного качества посиделки в чужом доме с ребенком. Шестилетним.

Маленькая и улыбчивая Эмили в зеленом платьице, столь опрометчиво названная не менее улыбчивой и доброжелательной Джессикой ангелом, казалась спокойной и послушной лишь до определенной поры. Закрытой входной двери, например. Конца интересных ей мультиков. Исчезновения рыжего хвоста за спасительными дверьми, откуда вальяжный и якобы контролирующий ситуацию Кот поспешно ретировался на шкаф, оставив Каина и Алису в чудной компании.

Гейт проводил его рыжее величество взглядом, пронаблюдав за попыткой зарыться с мокрым носом в многочисленные пыльные коробки, и посмотрел на юного ангелочка, в чьих руках виднелся поцарапанный кем-то пульт. Еще на черных кнопках практически стерлись цифры «два» и «пять» — двадцать пятый канал круглосуточно показывал мультики. Скучные, как прокомментировала сама Эмили, поджимая тонкие губы. Впрочем, Каина сей факт волновал мало, моментально померкнув перед возможностью получить розового пони и использовать его в качестве сомнительного стула для гостей за столом.

Знаешь, — обратился он к Алисе, ненавязчиво вытягивая пульт из цепких детских пальцев и отмечая легко читающееся недовольство, когда двадцать пятый канал превратился в двадцать четвертый, а «скучные» мультфильмы сменились смертельно скучными дикторами, — когда-то дети смотрели новости, чтобы казаться умными и блистать знаниями. — Гейт улыбнулся и кивнул, уверяя Эмили в своей правоте, после чего без боя отдал все тот же многострадальный пульт. — Но нашего случая это не касается, — он прошел к Алисе, оставляя ребенка наедине с мутировавшей мышью, и потянул за рукав, приглашая выйти на открытый воздух и подальше от наполнявшего зал голоса Микки Мауса. В конце концов, правительство США едва ли поддерживало инициативу взрослых курить рядом с детьми.

Дом четы Блэк казался весьма обычным и до противного ухоженным: аккуратный садик с цветными кляксами из различных цветов, названия которых Каин даже на родном не помнил, аккуратно расставленные фигурки, аккуратно собранные качели для Эмили и ее гостей — в царящую атмосферу правильности не вписывался разве что залезший с ногами на диван ангелочек, чьи вьющиеся волосы то и дело мешали наблюдать за проворными действиями полюбившейся всему миру мыши. У Гейта в детстве не было возможности наблюдать за ее приключениями, а когда появилась — отпала необходимость. В мультфильмах. Режимах. Рамках. Поэтому он спокойно закурил, время от времени бросая в окно безразличный взгляд: Эмили не интересовали взрослые, лишь тоненький голос Микки Мауса.

Что ж, пока наша кучерявая звезда сверлит дыры в мыши, расскажи, чем занимаются люди, когда сидят с детьми, и почему они при этом не сходят с ума, — сменив поучительный тон на нечто удобоваримое в обществе не самой нудной барышни, поинтересовался Каин, ожидая услышать весьма детальную и вряд ли способную порадовать инструкцию по эксплуатации детей. Без родителей. С одной сомнительной няней, как минимум. — Просто я хочу знать размеры моего пони и стоит ли для него вызывать погрузчиков… А то вдруг не дотащу на своем горбе? — Гейт с театральной печалью вздохнул, представляя привлекающую внимание прохожих картину, ведь игрушечные пони самостоятельно ездить не умели. — А вообще, если она продолжит смотреть в телевизор, пока глаза у нее из орбит не повылазят, то есть шанс остаться невредимыми и зарыться где-нибудь в саду на качели, как этот сделал мистер Кот. Как там Роальд Даль говорил? «И утро, и вечер, недели подряд сидят ваши дети и в ящик глядят. Жуют, в телевизоры засунувши нос, и их усыпляет телегипноз». Кажется, как-то так, — он задумчиво почесал переносицу, вспоминая мотив стихотворения. — Еще там говорилось про полки с книгами, которые сделают детей счастливыми. Правда, что-то мне подсказывает, что это не про современных детей.

Каин пожал плечами, ставя жирную точку в собственных же размышлениях о современной испорченности детей, и мельком взглянул на окно, в котором виднелся четкий силуэт кучерявого ангелочка, решившего спрятаться. Короткие пальцы сжимали кремовые полупрозрачные шторы, не способные скрыть домашнее платье без рюшек. С простым стилизованным крокодилом. Почему-то улыбка Эмили Гейту напоминала его, беззлобного кусачего аллигатора, который в первый раз за вечер щелкнул зубами.

Кажется, с нами решили поиграть, — спокойно и без особых эмоций констатировал Каин тривиальный факт. Каин вообще никаких эмоций по этому поводу не испытывал.

Второй пост

Если Каин и показывал какие-нибудь эмоции, продолжая спокойно и обособленно курить в стороне от разворачивающейся драмы, то они либо удачно замаскировались, либо ускользнули в соседние галактики, где их никто из присутствующих заметить не мог, — на фоне Алисы те блекли и казались настолько незначительными, что им однозначно было за себя стыдно. Настолько, что даже при виде самого очаровательного и доброго лица, имеющегося у Эмили в запасе, Гейт лишь замер с поднесенной ко рту сигаретой, тем самым и выказав полную неготовность к подобного рода активным ролевым играм.

«А еще говорили, что они для взрослых», — отвлеченно подумал Гейт, отмечая схожесть морщинистой маски с пожелтевшими зубами с истинным личиком ребенка. Дети никогда не любили чистить зубы.

Ты права, какая веселая компания, — с заметной долей иронии произнес он, когда Алиса подошла к столику возле плетеного кресла. — Хотя я считаю, что Эмили определенно угадала с фасоном маски: эти шрамы так хорошо подчеркивают ее черты лица, а морщины и цвет кожи отражают ее будущее, в котором ей придется превратиться в милую и беззубую старушку, так как если зубы не чистить, то они просто выпадут.

Каин утвердительно кивнул, наблюдая за спешными и лишенными прежнего спокойствия действиями сегодняшней случайной коллеги по цеху, после чего решил последовать ее примеру и воспользоваться услугами сиротливой бутылки лимонада, оккупировавшей середину стола. Возле нее небольшой, но наверняка отважной гвардией сгруппировались стаканы, не боящиеся погибнуть от рук людей. Только вот бойцу, приглянувшемуся Гейту, была уготована совершенно иная судьба: Эмили, решив в которой раз за считанные минуты показать превосходство над закостеневшими и извилистыми мозгами взрослых, привлекала к себе внимание, абсолютно позабыв, что пальцем на людей показывать некрасиво, — Каин даже глоток сделать не успел, с тихим вздохом бросая сигарету в налитый лимонад. Та чужеродным телом всплыла наружу, извергая из себя посмертный пепел, вскоре заполонивший всю поверхность стакана. Впрочем, его это мало волновало, оставаясь катастрофой мелкого, локального масштаба, — у них с Алисой забот было больше. Кучерявых. Синеглазых. Заливающихся смехом, словно маленький кайман, ускользнувший из рук охотника и при этом успевший отгрызть мизинец.

В конце концов, Гейту ничего не оставалось, как послушно последовать за Алисой: в рыцари он, конечно, не нанимался, но чувствовал себя косвенно ответственным за проказы ангелочка Эмили. Ведь не реши Каин вытащить прирожденную няню на свежий воздух, тонущий в букете из всевозможных запахов от цветов, то беззубый кайман не устроил бы шоу с фееричным продолжением. Например, ему не пришлось бы покорять лестницу на второй этаж, продолжая слепо следовать за Алисой. Вставшей возле перил Алисой.

Проблема всех больших домов с аккуратными садами заключалась в их размерах и количестве комнат, расположенных на имеющихся в здании этажах: в них умещались не только кухни, гостиные, ванные, спальни или кабинеты, но и пресловутые чердаки, уже давно ставшие популярной и негаснущей звездой фильмов ужасов. Там происходили убийства, туда заводили призраки или чрезмерное любопытство наперебой с глупой храбростью героев, там приходилось баррикадироваться от маньяков с ножами и топорами, узнавать о заклятьях и разного рода проклятьях, — в общем, проживать целую жизнь, посвященную именно чердаку. Впрочем, Каин все равно не забывал о родительской спальне с потайными ящиками, в которые детям заглядывать не стоило, или спальне этих самых детей, где в чулане наверняка прятался Бугимен.

Ты уверена, что уважаемый мистер Блэк не является воспитателем юного серийного дарования, которое сейчас заманивает нас в ловушку, после чего будет долго и мучительно убивать, м? — Гейт наклонился к уху Алисы, с искренним любопытством смотря на нее под таким углом. На скулы с аккуратными линиями пудры. На аккуратный прямой нос. На аккуратные четкие линии губ. Она была под стать многим девушкам, определенно нокаутировав некоторых своей наивной верой в «цветы жизни», но заметно проигрывала упомянутому цветку, чье бесшумное исчезновение грозило перерасти в новый виток проблематичного приключения. — Знай, если я погибну здесь, доблестно спасая свою жизнь из крошечных лап матерого маньяка, то я тебя в этом не виню. — Каин улыбнулся и похлопал ее по плечу, поднимаясь на ступеньку выше и осматривая простирающиеся во все стороны владения.

Второй этаж аккуратного дома представлял из себя весьма просторный коридор с ответвлениями и одинаковыми дверьми, среди которых выделялась лишь одна: большая наклейка розового пони из одноименного мультфильма выдавала владения каймана с потрохами.

Оказывается, с серийниками меня связывает любовь к розовым пони. Пинки Пай, если не ошибаюсь, — не смог удержаться от комментария Гейт, проходя к обсуждаемой двери. Пол, тонущий в мягком бежевом ворсе, не издал ни единого писка, что усложняло задачу: не скрипящие половицы слыли прекрасными партизанами, мастерски скрывая передислокацию врага. — Мышка, мышка… — тихо замурлыкал он, поглаживая шершавую наклейку с блестками на шикарной гриве. Не каждая девушка могла такой похвастаться. Впрочем, его это мало волновало. — Заглянем к нашему ангелочку Эмили?

Каин несильно толкнул дверь, поддавшуюся столь вялой попытке разведать местонахождение «ангелочка», и выпрямился, шутливым жестом приглашая спутницу и главную в их тандеме няню зайти. Зайти в милую, девичью спальню, подходящую любой малолетней леди. Куклы, игрушки, чаепитие с игрушками, страшный чулан и ночник с миниатюрными ангелами над кроватью. Выключатель бледной змеей полз по стене, искусно лавируя между фотографиями и рисунками с семьей. Счастливой. Доброй. В конце концов, почти все дети на фотографиях выходят лучшими и самыми замечательными. Отнюдь вырастают они не в такие бесшумные создания, без зазрения совести пробегающие мимо собственной спальни и с достойным слона топотом спускающиеся по лестнице.

Алиса… — тихо произнес он, щелкнув выключателем, отчего комнату озарил блеклый розоватый свет, вырисовывающий на стене узоры ангелов. — Что-то мне подсказывает, что размеры пони будут превышать человеческий рост. Она не только заставляет нас заниматься спортом, но и…

Гейт пожал плечами, направляясь к выходу, чтобы сквозь деревянную решетку лестницы увидеть довольное лицо Эмили с розовыми щеками. На голове покоилась все та же маска, а в руке — что-то новое и ранее не используемое.

Эмили, я прав и у тебя там окровавленный нож, которым ты нас зарежешь?

Каин знал, что Алиса едва ли порадуется подобной изобретательности и произнесенным недетским словам, но ничего с собой поделать не мог: озадаченность и сдвинутые к переносице брови выглядели забавно, да и позволяли совершить стратегический маневр — застать врага врасплох, пока тот думает над поставленной задачей.


Отыгрыш танца:

Первый пост

Каин никогда не походил на сведущего в этой области человека и едва ли собирался связать жизнь с танцами, ведь в далеком от его понимания мире искусства, признанного и допускающего к просмотру лиц моложе двадцати одного, места таким не находилось. Хотя бы потому, что улитка в балетной пачке смотрелась бы намного элегантнее и проворнее, нежели Гейт, нацепивший всю ту же многострадальную балетную пачку. Он понятия не имел, каково балеринам на пуантах, лишь смутно представлял, что создание образа и необходимость его оттачивать занимали куда больше времени и сил, вообще не видел ничего прекрасного в балете и не посещал оной. Поэтому упорное обучение улитки, растянутое на неопределенное количество лет и сводящееся к неделе в его случае, казалось куда продуктивнее, нежели попытки Марион вытянуть хоть что-то стоящее.

Впрочем, если это «что-то стоящее» из Каина и вытягивалось, то Бардо упорно делала вид, что этого не замечала, чем еще больше озадачивала покладистого, упорного и готового на любые жертвы Каина. Хотя бы потому, что проигрывать спор ему категорически не хотелось, как и приглашать на вынужденное рандеву Мисс Фабре, милую и питающую непреодолимую любовь к пончикам женщину. О ее возрасте в определенных кругах, к которым до этого момента Гейт не причисляли, ходили легенды, о ее страсти к музыке и танцам слагали баллады, но рассказы о суровой реальности, вес в которой уже давно деликатно перевалил за сто килограмм, почему-то утаивали ─ не хотели расстраивать милую Мисс Фабре и быть съеденными, как шутили некоторые из коллег Каина. Когда-то улыбчивая и утонченная Мари, славящаяся осиной талией и излишком норковых шуб в гардеробе, превратилась в грузную и весьма суровую женщину, которую, как поговаривали некоторые и как подтверждала она сама, смог бы развеселить лишь полюбившийся сердцу фокстрот. Или пончик с начинкой из человека ─ занимательная история, рассказанная Гейту не менее полюбившимся его сердцу Джеки. Впрочем, розовые слоны, как он убедился на практике, всегда несли бред. Нескончаемый. Запоминающийся.

Однако сейчас перед ним располагалась вовсе не Мисс Фабре, не Джеки или же коллеги по работе, а весьма широкая, обыкновенная и тонувшая в людском потоке улица: кто-то спешил на работу, кто-то опаздывал на встречу, кто-то громко кричал, кто-то и вовсе молчал, с суровым видом вышагивая рядом, а Каин… стоял. Молча. Неподвижно. Лишь едва заметно поджав губы и недоверчиво рассматривая движущиеся на него предметы. Небольшую коричневую сумочку, которая то и дело с тихим шуршанием ударялась о бедро уверенно шедшей девушки. Огромный розовый рюкзак на плече маленькой курносой девочки, держащей за ногу Барби. Кукла, не выказывая никакого недовольства, безвольно свисала вниз головой, являя миру голый затылок, где еще когда-то находились волосы. Цепь на штанах прошедшего мимо молодого человека тихо позвякивала, сливаясь с общей какофонией улицы. Впрочем, Гейта это интересовало лишь поверхностно, поскольку уважаемой и ставящей в тупик Марион Бардо на ней не находилось.

У нее не было ни сумочки, в пасти которой наверняка оказалась бы столь часто упоминавшаяся пачка, ни рюкзака, куда она могла бы спрятать розового слона, позволив Гейту еще дольше наслаждаться небылицами Джеки, ни цепи, которая вторила бы любому движению, ─ у Марион присутствовал лишь неиссякаемый запас терпения, столь легко покупаемый за определенную сумму. Впрочем, с этого дня она могла похвастаться и оригинальностью, которая определенно присутствовала в незамысловатом предложении встретиться вне зала, вне определенного комфорта и вне рабочей атмосферы. На улице. На холоде. На глазах у сменяющих друг друга прохожих. В условиях, которые заставили Каина вздохнуть и развернуться на девяносто градусов, подставляя холодному ветру затылок. Он, как и у недавно замеченной Барби, был выбрит, отчего Гейт прекрасно понимал, каково же популярной моднице, ─ холодно и зябко. А еще неуютно.

Когда в следующий раз Кэнди скажет что-то подобное, то я уже точно не поведусь. ─ Пальцы нащупали распечатанную этим утром пачку сигарет и задели тихий и молчаливый телефон, уверенно показывающий три часа дня. Поставленный кем-то из особо надоедливых и любящих чужие вещи коллег кот, вольготно расположившийся на дисплее, подпирал носом цифру «пять», а лапой старался притянуть к себе четыре минуты. Именно столько Каин стоял на улице, придя на четверть часа заранее. ─ Иначе Джеки мне всю жизнь будет припоминать фокстрот… Мышка, мышка, и почему у тебя такой длинный язык? ─ мягче закончил он, доставая сигарету и отыскавшуюся рядом зажигалку. Глупые идеи поступали всегда именно от Джеки.

Однако даже Джеки был не настолько глуп, чтобы выводить Каина на улицу, оставляя в кромешной тьме невежества: он едва ли считал, что над ним, словно над наряженной в пачку улиткой, будут издеваться, выставляя на посмешище перед всеми. Гейт умел двигаться, Гейт поработал над техникой, но Гейт не был готов выступать на публику. Впрочем, Гейта никто не спрашивал, и когда сзади раздались знакомые шаги, успевшие приесться за три дня обучения, он лишь прикрыл глаза, надеясь на лучшее. Быструю смерть, но никак не танцы в мучениях.

Марион, ─ поприветствовал он своего учителя, вплетая в голос привычную нежность, способную скрыть мелкое, никчемное недовольство, вызванное обстановкой, холодом и ветром, с легкостью забирающимся под куртку и проникающим сквозь клетчатый красный шарф. ─ Какой приятный сюрприз, ─ Гейт отвесил шутливый поклон, позволяя себе мягкую улыбку. Улыбку ученика, который вынужден терпеть любую прихоть учителя.

Ведь иначе ему танцевать с милой Мисс Фабре.


http://savepic.net/4252579.png


Зарисовка

Леннарт безучастно смотрел на траурный каскад шелковых складок, змеями опускавшихся по молочной коже: аккуратной маленькой груди с темными сосками, круглым бедрам с родинкой возле ягодиц — к уродливым острым коленкам, вскоре исчезнувшим под черными языками бахромы. После изящные пальцы, унизанные дешевыми кольцами, поправили лямки вечернего платья, мягко и кокетливо очерчивая линию идеальной белоснежной груди, заскользили по бокам, привлекая внимание к слишком идеальной талии, и опустились на бедра, ненавязчиво смещаясь к идеально выбритому лобку. Микаэль прикрыл глаза. В комнате, устланной бежевым ковром, утопали любые звуки, зарываясь в запачканный кровью ворс, — он помнил резкие асимметричные изгибы, которые продолжало рисовать его воображение, но не различил приглушенных, едва слышимых шагов.

В его воображении она захлебывалась собственной кровью, отчаянно и неуклюже хватаясь за ворс, словно за медленно покидающую хрупкое и идеальное тело жизнь. Леннарт наклонил голову в бок, ощущая ровное и горячее дыхание умирающего в его воображении человека. Идеального. Безликого. Безжизненного человека, чьи алые влажные губы коснулись виска, а прохладные пальцы в мелкой паутине из вен, переплетавшихся возле запястий, дотронулись до подбородка, вынуждая посмотреть в глаза серой, лишенной красок реальности. Безликой, как стройная фигура перед ним.

Ему было скучно.

В его воображении уродливые пятна крови расползались по нежной, ухоженной коже, впитывая в себя сладковатый, приторный запах клубники. Он апатично поднял руку, тыльной стороной ладони намеренно задевая подол платья, — мелкие змеи взвились вверх, оголяя бедра, на которых еще несколько минут назад отчетливо виднелись следы от пальцев, измазанных ее же кровью. Дурманящей. Отрезвляющей.

— Хочешь прокатиться? — бесцветным голосом, который практически тут же растаял в идеальной расслабляющей тишине, спросил Дальберг. Леннарт пошевелил пальцами, поддевая податливую ткань, и коснулся запачканного кровью лобка.

— У тебя же нет машины. — Губы невесомо коснулись мочки уха, и Микаэль услышал, как торопливо она раскрыла свой рот, небрежно и спешно, словно боясь неминуемого последствия собственных слов, облизала его. Отвлекла. Нелепо и слишком картинно, чтобы он среагировал, поглаживая влажную липкую кожу, запоминая лживое спокойное дыхание.

Ему было слишком скучно.

— Зато есть у других, — одними губами произнес он, поднимая спокойный и невыразительный взгляд вверх, к темным в ночи глазам, к симметричным провалам вместо карих глаз с золотистым ободком на радужке. И поцеловал. Бережно, аккуратно, с особой осторожностью размазывая кровь по без того алым и теплым губам. В своем воображении он целовал труп. Холодный. Податливый и вызывающий немое восхищение. 

Отредактировано Домашнее Чудовище (06.01.2014 21:12:31)

+1

9

ЯНВАРЬ 2015 ГОДА


НОА ЭДМУНД КАВЕНДИШ
ГИЕНА

УТРОМ ЭТОГО ДНЯ

Непреодолимое, острое желание выбраться на охоту возникло намного раньше, чем Ноа смог полностью осознать всю ничтожность предыдущей попытки воплотить идеальную, лишённую изъянов фантазию, в которой пугливая и хрупкая дичь умирала медленно. Мучительно. В конвульсиях, раздираемая клыками. Его клыками. Несуществующими клыками. Эдмунд меланхолично отскребал красной щёткой металлический привкус с зубов, отрешённо смотря на незнакомое ему отражение. Отражение больного человека с кругами под глазами, с неестественной бледностью, с дрожащими пальцами, которые дёрнулись, стоило только щётке чувствительно скользнуть по дёснам. Кавендиш поморщился, разжимая слабые пальцы и не обращая на громкий режущий стук никакого внимания. Он дотронулся до ранки, расфокусировано взглянув на подушечки. Ему нужно было пережить этот день; и Ноа медленно провёл языком по ладони к пальцам, слизывая солоноватую кровь. Ему всего лишь нужно было никого не убить раньше времени.

Всего лишь.   

ДЕНЬ

Дрожь, с которой Эдмунд смог усилием воли справиться на работе, молчаливо уткнувшись в монитор компьютера, вернулась днём, когда беспокойный и гневно рычащий внутри хищник почувствовал свободу. Мягкий овевающий ветер, приносящий с собой многие запахи. Ведь где-то среди них, аппетитных и зловонных, была его идеальная дичь. Его хрупкая лань. Его временное спасение, способное унять нарастающий с каждым шагом голод. Дрожь, отдающуюся в пальцах лёгким покалыванием. Туман, застилавший всё перед глазами. Ступенька, и он сглотнул, запоздало оборачиваясь на шедшую мимо особь, задевшую его плечом. Другая ступенька, и он пробормотал невнятные извинения, ощущая слабое присутствие навязанной сущности человека внутри. Разъедающее. Заставляющее тряхнуть головой и выпрямиться, медленно, неохотно обретая контроль. Не сейчас.   

Он сможет подождать, ведь он хороший, старательный щенок.

ВЕЧЕР

Костяшки дотронулись до холодной стены, и Кавендиш быстро облизал губы, судорожно выискивая подходящий силуэт. Красивый. Манящий. Хрупкий. Ему была нужна хрупкая, но выносливая дичь, которую он мог бы легко сломать. Переломить тело и волю, чувствуя столь желанную судорогу; и Ноа шумно сглотнул, не видя безликой толпы, окружившей его со всех сторон. Не замечая. Игнорируя. Ведь где-то здесь, за живым заслоном, была она. Столь желанная дичь, влюбившая его в себя своей походкой, своими повадками, плавными линиями плеч и открытой длинной шеей. Она не была идеальной, и Эдмунд это знал, делая шаг назад, чтобы не попасться ей на глаза, ведь ему казалось, словно здесь, на открытом для ярких звёзд пространстве, не было ни единой души. Только он и его неидеальная дичь, которой предстояло стать маленьким произведением современного искусства. Законченным. С переломанной шеей, со снятой кожей; и Кавендиш сделал следующий шаг назад, вжимаясь плечом в стену. Потому что боялся этого. Боялся сделать неверное движение и загубить данный ему уникальный холст.

В его фантазии она сопротивлялась долго и усердно, отбиваясь слабыми руками и до последнего стараясь спасти собственную жизнь, а он смотрел. Наблюдал за тщетными и жалкими попытками медленно уползающего тела, потерявшего свой первозданный вид. Кавендиш сунул руки в карманы и, гордо выпрямившись, словно это могло унять бьющую его дрожь, медленно, но уверенно направился к ней. Чистой. Неосквернённой. Готовой стать грязной и потонуть в собственной крови, в которой она захлёбывалась в его воображении. И лишь тогда, когда у неё закончились бы силы, Ноа завершил бы задуманное, с должным уважением и теплотой забирая её жизнь. Запутывая пальцы в волосах, чтобы запрокинуть её голову и с любовью взглянуть на мёртвенно-бледное лицо, улыбнуться ласково и свободной рукой, уронив уже ненужный нож, провести по щеке, скуле, нежно огладить линию уха и возненавидеть.

Так было всегда. В своих фантазиях Кавендиш чувствовал эйфорию, наяву — выворачивающее наизнанку разочарование. Впрочем, отказаться от этого он не мог, потому что не бывает бывших хищников.

Бывает лишь бывшая дичь, заколоченная в тесном и тёмном гробу, где её уродства уже никто не смог бы рассмотреть. Иногда его жертв находили. Иногда они исчезали бесследно. Иногда Ноа приходил на место преступления. Иногда Ноа хотел унести трофей. Иногда Ноа плошал. 

Он уверенно направился к ней, с неподдельным любопытством и обожанием рассматривая спину, волосы, ласкаемые прохладным ветром, который он не ощущал. Эдмунд ничего не ощущал, влекомый нарастающей жаждой и жаром, усиливающимися с каждым новым шагом. С попыткой выглядеть нормально. По-человечески. Осадить эмоции, от которых ему становилось дурно, словно его выворачивало от голода и рвало желчью, потом что он слишком давно не ел. Кавендиш не убивал несколько недель, но оказался на взводе за несколько минут.

Добрый вечер, — с нескрываемой мягкостью произнёс Ноа, подходя к безымянной дичи вплотную и не замечая, как туман, застилавший всё с самого утра, рассеялся, наконец-то дав чётко мыслить. Видеть цельную картину, в которой широкими мазками вырисовывался нежно любимый образ дичи. Его дичи. Его. И мир обрёл краски, звуки, запахи, позволяя заворочавшемуся хищнику, голодному до воли, осмотреть местность. Взвыть от восторга, разделяя пьянящее счастье идеальной находки. Ведь она будет умирать медленно, прося сохранить жизнь, но понимая тщетность захлебнувшихся в крови слов. Алых, как и оставленные следы на руках.

Кавендиш улыбнулся, крепче сжимая пальцы и нащупывая в кармане перочинный нож. Возможно, если она будет примерной дичью, то он окажет ей честь, избавив от сковывающей человеческой оболочки.

Впервые за день Эдмунд видел ясно. Впервые за день он настолько был голоден. Впервые за день он чётко знал, кем является. Хищником. А она — всего лишь безымянной дичью. 

Как тебя зовут?

+2

10

ФЕВРАЛЬ 2015


http://savepic.su/5174619.png

ЭХРИ ЭНГУС О'ШИ
НЕМОЙ

Первое, что приходит на ум простому обывателю, увидевшему Эхри, — тишина. Безмолвная, гнетущая тишина. Энгус не просто молчит, он бесшумно листает страницы, некогда приученный к бережному отношению, он тихо ест, благодарный за привитые манеры Агате, он внимательно и не перебивая слушает, стараясь не смотреть собеседнику в глаза, он беспрекословно выполняет задания, ни разу не возразив. О’Ши добровольно окружил себя вакуумом, в которой он влачит комфортное существование. Без лишнего стресса, без ненужных переживаний, без приятелей и хороших знакомых.

Его не отягощает отсутствие дружеского плеча, легко заменяемого лаской Агаты, или необходимость кого-то слушать. Эхри любит слушать, но со стороны и не привлекая лишнего внимания, чтобы случайно не оказаться в нелепой и требующей обмена репликами ситуации. Энгус даже взгляд быстро прячет, надеясь остаться незамеченным и не подозреваемым в проявленном интересе. Ведь почерпнутой информацией он всё равно потом поделится, но в рассказах, лишённых конкретных персоналий.

Эхри отягощает лишь мысль, что его никогда не поймут. Не захотят. Не найдут адекватной и вежливой причины постоянного успокаивающего молчания. Ведь для окружающих слова — это оболочка мыслей. Пузырь, который легко лопнуть без последствий. Для него же это огромные скалы, готовые придавить его к самой земле от одного лишь неаккуратного вздоха. Раздавить, раздробить кости и подвести к отчаянию, за которым его поджидает прошлое за руку с Эдди.

О’Ши может общаться в чатах или на форумах, но старается избегать лишних и ненужных контактов за их пределами: у него есть приятели, с которыми он любит переписываться, у него есть даже поклонники, любящие интересоваться проводимым досугом, у него даже есть глухонемые знакомые и тётя Анжела, сестра мамы. У него есть круг знакомых, но лишь потому, что они первые сделали столь мучительный шаг к общению. У него даже девушка была, от которой он позорно бежал. Анна не оказалась калекой, у неё были ноги, руки, туловище и глаза, но ведь им Эхри был и остался. Энгус наивно считал, что не имеет права заставлять Анну с ним возиться. Он найдёт калеку, а ей нужен уверенный и способный говорить молодой человек. Не Эхри.

А ещё забившийся под свой панцирь О’Ши любит похвалу. Агата даже говорила, что в такие моменты он начинает меняться и улыбаться. Открыто. Походя на счастливого и лишенного невзгод Энгуса, которого она убаюкивала в их с Майклом постели после очередного кошмара. Пускай даже смущённо и вскоре опоминаясь. Эхри и так привык много и часто смущаться: из-за неприятного внимания, из-за забытой дома бумаги и ручки, из-за чьего-то желания познакомиться — по любому поводу, касающемуся социализации.   

Однако тишина, в которой он живёт, помогает ему сосредоточиться на кропотливой и вдумчивой работе, на умении часами сидеть на одном месте и практически не двигаться. Думать, составлять в голове мозаику происходящего и переносить на бумагу, запечатлеть на фотографии — сохранить важные моменты и втайне от всех ими восхищаться. Собирать свою жизненную коллекцию, с которой умрёт в одиночестве. Конечно, он найдёт себе калеку, но разве захочется той провести всю жизнь с немым? Ему не захотелось бы. Однако Энгус не чувствует в себе сил переступить через пропасть, сломить воздвигаемый барьер, удавить нерешительность, с которой Эхри улыбается окружающим, поспешно пряча взгляд в бумагах. Кипе бумаг. Ворохе бумаг. Вся его жизнь сплошная бумага, на которой он ставит неровные кляксы и подписывает каракулями, как делал в детстве. Просто где-то в самой глубине души в нём всё ещё живёт наивный и верящий в добро мальчик, открытый миру, готовый познавать мир, жаждущий принимать мир. Сломить молчаливого Эхри Энгуса О’Ши, живущего в угнетающей тишине.   


Эхри родился в благополучной семье любящих и творческих людей, которые долгими вечерами, располагаясь возле камина, шумным пабам и ресторанам предпочитали общество очередного тома мировой художественной литературы. Они никогда не ссорились, а причиной их кратковременных размолвок могли стать разве что несовпадающие мнения о прочитанной книге. Впрочем, искушённая поэзией Эдди едва ли могла понять увлечения мужа фантастикой, читая оную лишь из уважения к супругу, а он — её тягу к ямбам и хореям. Однако их это устраивало, как и рождение Энгуса.

Маленький Уорелл родился тёплым и не предвещавшим беды весенним утром, изрядно измотав собственную мать, которая, несмотря на двенадцать часов нестерпимой боли, не чаяла в нём души ближайшие пять лет: прожив месяц, Эхри получил свой первый томик стихов, посвященных непосредственно ему; в два месяца отец опубликовал рассказ, метафорами и космическими образами выражая свою безграничную радость от появления в его жизни первенца. В будущем рыжего, как и он сам. В год на выделенной специально для Энгуса полке расположилось первое для него собрание всевозможных словарей. В два — первое издание любимого Эриком фантаста. В три — тетрадка собственных каракуль, преображавшихся в воображении юного Уорелла в умопомрачительный рассказ, где Добро побеждает Зло, а голодный мальчик наконец-то наедается вкусными картофельными блинами. Ещё в нём упоминалась собака, но её, как бы Эхри не канючил, никто не покупал, ограничиваясь неодобрительными и сочувствующими взглядами.

В четыре Энгус с удовольствием декламировал детские стихи и покушался на мрачные баллады Эдгара Аллана По. В четыре Энгус воображал, как, став взрослым и самостоятельным, отправится на Марс, чтобы оттуда написать папе письмо. В четыре Энгус втайне от всех откармливал соседского Персика, отдавая тому невкусные котлеты из печени. В четыре Энгус вовсе не подозревал, что у жизни на него были совершенно иные планы.

Перемены в семье произошли для юного Эхри совершенно незаметно: папа стал часто пропадать, а некогда весёлая и ласковая мама ходить понурой и не обращающей на любимый томик стихов никакого внимания. К Энгусу, впрочем, она стала столь же безразлична, с нежностью посматривая лишь на одинокий бокал красного вина. Уже который за очередной вечер. Уже который за прошедшие несколько месяцев.

А ещё через три из дома ушёл Эрик, собрав все свои вещи под непрекращающийся визг Эдди, успевшей выпить к этому моменту полторы бутылки. Эхри, которому не удалось заснуть, сбежав от страшного скандала в приятный мир снов, стал свидетелем небольшой, но болезненной потасовки: плачущий, просящий прекратить, он образумил отца, который, пообещав вернуться за ним, спешно покинул пьяную, зло хохочущую супругу. Но Эрик не вернулся, как и Энгус окончательно забыл о нём. Простив. Не желая зла и не вспоминая ничего плохого. С матерью, однако, так просто не получилось.

Ушедшая в себя Эдди, пристрастившаяся к выпивке и, как оказалось позже, наркотическим веществам, призраком ходила по дому, променяв поэзию на общество приличных и скверных кавалеров, которые угощали Энгуса конфетами. Те, столь нежеланные и отвратительные, он скармливал довольному Персику, к шести годам научившись скрывать свои переживания за вежливой улыбкой благодарного «сосунка». Таковым, впрочем, в эти самые шесть он не оказался, окончательно выведя из себя неадекватную мать, корчащуюся от ломки: ей, готовой выть и лезть на стенку, плач собственного больного сына казался невыносимым. Раздирающим перепонки и сознание. Отвратительным. Настолько отвратительным, что, взяв нитки и иголки, она заставила Эхри сесть к ней на колени, чтобы в дальнейшем проделать то, что выросший О’Ши никак не мог ей простить: зашить рот.

На крик, дикий, безудержный и уже действительно раздирающий, прибежал позванный на вечер очередной кавалер, приготовивший столь необходимую Эдди дозу. Столь увлечённой Эдди, что та не заметила, как её ребёнка, обливающегося слезами, стекавшим с подбородка вместе с кровью, забрали. Как вызвали полицию, как её лишили родительских прав. Как столь любимый когда-то ребёнок в ужасе начал шарахаться от окружающих, с истериками забиваясь в угол. Эхри не хотел боли. Энгус больше не мог говорить, боясь, что ему вновь сделают больно.

Вскоре началась нескончаемая череда психологов, не преуспевших в своих попытках заставить Эхри заговорить. Он молчал. Он молча плакал. Он не издавал и звука, старательно вырисовывая слова на бумажке или уползая за диван в угол. Он стал замыкаться в себе под одобрительное улюлюканье, что теперь понадобится лишь калеке. Энгус и в двадцать два продолжил считать, что найдёт себе кого-нибудь без ног или рук, или туловища, или глаз — родственную душу, способную принять таким. Калекой. Пускай и морально.

В его рассказах добро больше не побеждало зло, а красивые пейзажи, рисуемые воображением, превратились в мрачные развалины светлых надежд и мечтаний. В сюрреализм и гротеск, отшлифованный годами. Годами, за которые произошли многие перемены.

В семь лет его познакомили с новой приёмной семьёй. Красивой и молчаливой Агатой, улыбчивым и держащим её за руку Майклом. С иной жизнью, в которой будущая мама жестами объяснила что-то мужу. Глухонемая мама, ставшая для маленького Энгуса прочной опорой, не способной проломиться даже под самыми сильными невзгодами. Она научила его жестам и возможности обходиться без бумаги под рукой, помогала с учёбой на дому и воспитала в нём пускай и неуверенного, застенчивого и нерешительного, но писателя, поощряя абсолютно любые его идеи. Понимая. По-настоящему любя. Майкл же привил ему любовь к фотографии и профессиональный интерес, во что Эхри и окунулся с головой, порой даже участвуя на устраиваемых выставках отца в качестве выставляемого фотографа. А в девятнадцать, после законченной общими усилиями школы, он устроил его в журнал. Сначала выполнять мелкие и незначительные поручения, бегать курьером и сбивчиво объясняться жестами, потом — пробиваться к скромному успеху на поприще штатного фотографа.

В двадцать осмелевший Энгус стал посещать различные курсы и кружки любителей художественной литературы, где на него хоть и смотрели, как на ненормального, но обращали внимание в первую очередь на талант. Эхри прощал и косые взгляды, и шёпот за спиной, потому что впервые чувствовал себя на своём месте, к двадцати двум годам уже несколько раз печатаясь. В небольших мрачных рассказах он оставлял часть личного, прошлого, воспоминаний, милые сердцу образы и страх пережить то, что переживал практический каждый сон — панику, боль, унижение. С ними О’Ши просыпался, утром встречая любящих родителей вежливой и приклеившейся ещё с шести лет улыбкой. Страхом, что столь добрые и отзывчивые люди когда-нибудь его предадут, отдадут калеке без ног или рук, или туловища, или глаз. Скажут, что он недостоин такого же взаимопонимания, которого достигли Агата и Майкл, научившись понимать друг друга без слов.

Иногда окружающие ему сочувствовали, иногда говорили, что его ничего не ждёт, иногда — игнорировали. А родители подарили ему Роджера, ретивого и любвеобильного добермана, за это время подросшего на год. Практически единственного друга, с которым Эхри проводил утра и вечера, выкраивал время днём. Бегал, бросал палку или тарелку, не всерьёз боролся — завёл преданное животное, которому посвятил один рассказ. Рассказ, в котором Добро победило Зло, а доблестный пёс получил огромную кость.

+5

11

МАРТ 2015


ЭХРИ ЭНГУС 'ШИ
НЕМОЙ

Утренняя прохлада, казалось, настойчиво преследующая Эхри буквально по пятам, наконец-то прекратила эту бессмысленную погоню, сдавшись на милость столь долгожданному теплу. Мягкому. Овеваемому слабым ветром. Оседающему на листья расположенных в парке деревьев. Здесь, в излюбленной зелёной тишине, обрамлённой деревьями со всех сторон, Энгус оказался не из праздного любопытства, а по работе, вылавливая сквозь подвижные кроны периодически пробивающийся свет, однако практически сразу скрывающийся за хмурыми облаками. Именно из-за дождя, грозившегося обрушиться на город с самого утра, О’Ши предпочёл выполнить эту самую работу раньше нужно срока, тем самым обеспечив возможность немного поснимать для души.

Узкие аллеи, утопающие в тёмных кустах, скрывали редкие лавочки, которым Эхри не уделял внимания, заостряя его если только на расположившихся на них людях. Такие разных и оживлённых. Сонных. Хмурых. На босую девочку, которая болтала ногами, щурясь на прячущее солнце небо. Там оно куталось в тёмные перины, и девочка об этом знала. Как и о том, что на неё смотрел Энгус, задержав взгляд больше положенного, — улыбнувшись, та продемонстрировала выпавшие передние зубы, окончательно смутив О’Ши, мгновенно ретировавшегося на траву сквозь кусты. Впрочем, передислокация не принесла долгожданного облегчения, лишь усугубив и без того шаткое положение, — чуть помедлив, он сделал полшага назад и, зажмурившись, вжал голову в плечи, услышав под ногами оглушительный хруст. Судя по окружающим, прогуливающимся по парку, настолько громким и неприятным тот не был, но для расположившихся молодых людей оказался достаточным. Чтобы встать. Чтобы нахмуриться. Чтобы оценивающе посмотреть на Эхри.

Медленно, насколько лишь позволяла ситуация, Энгус опустил взгляд на ноги, где под белыми истёртыми кедами пряталась сдавленная бутылка какой-то газировки. Сморщенная, придавленная, она смотрела на него открытым горлышком. Осуждающе; и О’Ши сглотнул, пытаясь найти быстрый и полюбовный способ, лишённый красноречивых жестов, чтобы позорно ретироваться во второй раз. Уже во второй раз избежать такого нежелательного и смущающего общения. В конце концов, Эхри сомневался, что повстававшим со своих мест господам будет достаточно простых и обыкновенных слов. Слов, на которые он был неспособен. Впрочем, этого никто и не ждал: в красные клетчатые штаны полетела крышка от пресловутой раздавленной бутылки, а рядом раздался одобрительный смешок. После такого обычно следовал толчок, и Энгус, исподлобья взглянув на насмешливые лица, предвещавшие праздник кулаков, виновато улыбнулся, отступая назад, к загородившим дорогу кустам. К мрачной и осуждающе шелестящей стене, сомкнувшейся со всех сторон.   

Драки не последовало, как не произошло и ничего хорошего. О’Ши ещё в детстве терялся, когда к нему, способному говорить и отстаивать собственную позицию, приставали и с усердием, достойным любого осла, следили, чтобы жизнь лёгкой не оказалась. Рыжий, он был местной достопримечательностью. Девочки иногда, хихикая, тыкали в него пальцем. Немой, он стал общим достоянием, на которое без зазрения совести косо смотрели. Немым Эхри стал слишком популярным, с радостью сбежав из культурного и общительного общества. Немым Эхри утратил всяческую уверенность в себе, если только перед ним не лежала ручка с белым листом. Поэтому сейчас, отпрянув назад и постаравшись отделаться от протянутой руки, Энгус выставил ладони, жестом прося не приближаться. Всем своим видом показывая, что не хотел подобного поворота событий, с блеклой улыбкой смотря на окруживших его молодых людей, чьих речей из-за охватившей паники О’Ши не мог разобрать. Ведь если его побьют, он не сможет позвать на помощь. Ведь если его побью, он может остаться калекой. Ведь если его побьют, мама сильно расстроится и будет грустить оставшийся день.

Эхри мыслил незрело, и в глубине души он это понимал. Малодушно. Не по-мужски. Папа сразу не позволил бы им над собой издеваться. Мама посмотрела бы так сурово, как только она умеет, и им ничего не осталось бы, кроме как провалиться сквозь землю. А Энгус же был плодом весьма поэтичных и лишённых склонности к силе людей. Поэтому О’Ши вновь зажмурился, втянув голову, когда посчитал, что его ударят, и проворонил момент, когда чьи-то пальцы, сперва схватив его за белую футболку, ловко и резко отобрали покоившийся на груди безмолвный фотоаппарат. Тот не истерил, не звал на помощь — он стойко терпел грубые прикосновения, ворочаясь в чужих руках.

— Что, язык проглотил? — насмешливо поинтересовался кто-то из обидчиков, когда Эхри инстинктивно потянулся за дорогой ему вещью. С фотоаппаратом Энгус не расставался с момента его появления, и сейчас, стараясь подготовить себя морально к дальнейшим событиям, он жалел, что не взял Роджера. Ласкового и игривого Роджера, способного постоять за себя, него и отобранную вещь.

О’Ши сделал ещё один шаг вперёд и протянул руку, пальцами прося вернуть то, что принадлежало ему законно. То малое и нетронутое, что ещё никто не успел осквернить. До сегодняшнего дня. Сглотнув, Энгус потянулся вперёд и поджал губы, когда высокий и столь смешливый обидчик задрал руку, не позволяя заполучить желанное. И всё это походило на нелепую сцену из школьной жизни, заснятой в глупом фильме про жизнь.

—А ты попроси. — И Эхри попросил, взглядом практически умоляя отдать. Ведь против четверых, затей он драку, у него не было и шанса, как и у любого школьного изгоя, обычно после подобных сцен приходящего домой с разбитой губой, фингалом под глазом, кровоподтёками и отобранной гордостью. Физическая боль Энгуса мало заботила, жёсткими нитками болезненно впиваясь в рот, но вот гордость для него значила слишком много. — Хорошо попроси.


В двадцать два года в жизни Эхри многое всё ещё зависело от родителей, столь неумолимо контролирующих практически каждый его шаг. По их же словам получалось, что он уже вырос в самодостаточного молодого человека, которого следует лишь изредка направлять. Чтобы на пороге не заверещали непрошеные запеленатые младенцы. Чтобы под кроватью не притаилась марихуана. Чтобы бутылка виски самолично не перекочевала из бара в спальню. Чтобы, в конце концов, жизнь мёдом не казалась. Однако это не мешало Энгусу ощущать себя ведомым и слепым котёнком, способным лишь на жалкое мяуканье в темноте; и Агату с Майклом вовсе не смущало такое положение дел. Напротив. Своим слепым и беспомощным питомцем те всецело гордились.

Возможно, именно поэтому младший О’Ши в особенности любил вечерние прогулки с Роджером, стараясь как можно незаметнее улизнуть из дома. Будь на месте ретивого щенка какая-нибудь молодая особа или же приятель, то мать едва ли одобрила запланированный променад, напомнив про технику безопасности в отдельных и самых занимательных случаях. Например, что иногда стоит предохраняться. Что детей заводить ещё рано. Что эскорты в полицию и просиживание там штанов едва ли можно отнести к списку достижений. И Эхри был со всем полностью согласен. Впрочем, каждый раз он вздыхал с облегчением, оказавшись за порогом родного дома. С Роджером. С молодым и крайне активным Роджером, который тут же рвался изучать вверенные ему территории.

Этот вечер не стал счастливым исключением, а Агата, проводив сына улыбкой и порекомендовав натянуть ворот ветровки повыше, с щелчком захлопнула дверь, предоставив ему полчаса свободы. Свободы, окружённой со всех сторон опускающимся на город сумраком, в котором зажигались вечерние огни. Улицы привычно тонули в оживавших после зимней поры красках, от которых порой рябило в глазах. В улыбках. В топоте ног, пользовавшихся особой популярностью у бдительного и весьма охочего до общения Роджера. Роджера, с азартом путавшегося под ногами уже Энгуса, успевавшего лишь перескакивать через натягивающийся до предела поводок, смотревшего в искренние глаза животного, не способного понять, почему хозяин его так тормозит.

Достав из кармана синей ветровки телефон, О’Ши убедился, что на циферблате красовались нужные ему цифры: «20.00» — не рано, но ещё и не поздно. Возможно, почувствовав это, Роджер потянул его за чёрную штанину, желая немедленно прогуляться в любимом парке, пока не иссякло отведённое для этого время. Там, в просторном кольце из приземистых и укрытых темнотой деревьев, часто прогуливалась хозяйка другого добермана, Эльзы, встречавшего своего молодого собрата со свойственным некоторым взрослым особям пренебрежением. Она даже позволяла прыгать на себя, хватать за уши или же попробовать за нос, но начинала грозно рычать, стоило лишь Роджеру подойти сзади.

Однако псу это нравилось, и Эхри не стал тянуть время, привычно сворачивая с оживлённой и шумной улицы в уютную — пускай и весьма мрачную — подворотню, где слышались лишь отголоски бурно текущей жизни. Здесь, в окружении медленно сдвигающихся стен домов, Энгус шёл за псом, стараясь игнорировать весьма неприятный запах и шуршание, доносившееся из сваленных в кучу досок. Возможно, кошки. Возможно, крысы. Только вот пёс был спокоен — и О’Ши не придавал этому особого значения. Он сунул телефон обратно и, пальцами подхватив ворот, натянул ветровку выше, жалея, что та доставала лишь до носа. Здесь, в неосвещённой подворотне, царило уединение, и Эхри казалось, что столь приятное молчание досадно нарушал лишь звук собственных шагов. Впрочем, не только шагов.

Свернув за угол, практически выводивший к парку, Энгус замедлился, пристально смотря на изменившего поведение Роджера: некогда весёлый, бегающий из стороны в сторону пёс, замер, так и не опустив переднюю лапу на землю. Более того, он напрягся, пока что беззвучно оскалив зубы. И О’Ши, переведя взгляд на едва различимые во мраке очертания, прищурился, пытаясь хоть как-то разобраться в нечётких очертаниях. Возможно, кошки. Возможно, крысы. Возможно, чего-то пострашнее. Возможно, ему следовало бы развернуться и пойти обратно, ведь если там убивают, воруют или насилуют, то он ничего не сделает. Не сможет. И тогда Агата не будет пускать его вечером на прогулку, переложив обязанность на ворчащего Майкла.

Закусив губу, Эхри лихорадочно соображал, как же ему стоит поступить: почувствовать себя безмозглым героем или же бесхребетным идиотом — выбор оказался невелик и едва ли устраивал самого Энгуса. Впрочем, сам Роджер излишней скромностью не отличался, поэтому, немного помолчав, он зарычал во весь голос, потащив О’Ши за собой. В конце концов, пёс всегда был галантным джентльменом, и спустя несколько минут Эхри в этом смог убедиться.

Сначала в темноте раздалось какое-то копошение и, как показалось Энгусу — в чём он не был уверен, надеясь, что это просто большие крысы, — сдавленное мычание. Мычание, потонувшее в оглушительном лае, моментально эхом разлетевшимся в переулке. А за ним последовало и чертыханье, вызвавшее у Роджера приступ неудержимого желания не только погавкать, но и погнаться за крупной «крысой» — и он погнался, всё же вырвавшись. Правда, недалеко. До выхода, где, встав по стойке «смирно», он гордо поднял голову, пристально за кем-то наблюдая.

А Эхри… А Эхри растерянно наблюдал за непонятной фигурой, стараясь подобрать слова, которые всё равно не произнёс бы. За него сказал Роджер, подбегая к ютящемуся у стены силуэту. Женскому. И О’Ши сглотнул, понимая, что в этих переулках и убивают, и воруют, и насилуют.

А если убили?..

Он подошёл вплотную и присел на корточки рядом, жалея, что не может узнать, живой ли перед ним человек. Точнее, не ранен ли. Потому что живой. Потому что живая. Потому что в этих подворотнях всё же насилуют.


Прогулки в чьей-то компании были для Эхри скорее исключением, нежели частым правилом, к которому он периодически прибегал. В череду редких встреч не вписывался разве что Роджер, юлой крутившийся возле приоткрытой двери. За ней, монотонной и мрачной преградой, простирался яркий и полный звуков и запахов мир, настолько пленительных, что пёс нетерпеливо поскуливал, пока Энгус натягивал ботинки, исподлобья присматривая за, казалось бы, узником в мрачной, лишённой света темнице.

Сегодня к ним должна была присоединиться и Изабелль, относительно недавно получившая одобрение самого Роджера, весьма скептически относящегося к множеству хороших знакомых О’Ши. К Янг четвероногий джентльмен проникся сразу, позволил почесать себя не только за ухом, но и улёгся на спину, с удовольствием высунув язык. Подставив пузо. Полностью капитулировав перед очарованием Иззи. Спокойным. Непоколебимым. Немым. Эхри зашнуровал левый ботинок и шумно выдохнул через нос. В её компании, столь оглушительно тихой порой, Энгус ощущал себя в самодельной темнице, давившей со всех сторон. Словно звенящая тишина. Гробовая. Она стучала в висках и отравляла мысли, настойчиво напоминая, что комфортное существование ему влачить разве что в подобной компании. Немой. О’Ши поправил кирпичного цвета джинсы и сел прямо, напротив собственного хмурого отображения. В нём виднелась неуверенность, с которой он застегнул до подбородка молнию серой ветровки и неуклюжими пальцами поправил высокий ворот. В конце концов, в гробу никогда не было уютно.

Роджер, как и следовало полагать, первым выскочил за дверь, а Эхри, лишённый в родительский рабочий день опеки, выскользнул следом, на прощание звякнув увесистыми ключами. Недавно один из знакомых всунул ему небольшую куколку с выпученными глазами, которая, как утверждал он, походила на Элли. Правда, у Элли не было глаз, но Руперта подобное несовпадение едва ли заботило. Девочка, ставшая плодом воображения Энгуса, превратилась в чьё-то наваждение, за которое О’Ши виновато смотрел на приятеля. Знакомого. Молодого человека, мечтавшего о собственной девочке без глаз. Подцепив пальцами ворот и натянув его на подбородок, Эхри тяжко вздохнул и двинулся следом за Роджером, прекрасно знающим, где они планировали встретиться с Иззи. Возможно, когда-нибудь Энгус попробовал бы объяснить Руперту, что эта затея была лишена смысла, но сейчас предпочитал оставить его с извращёнными мечтаниями наедине. Пока тот не стал выкалывать кому-либо глаза.

Солнце ярким одеялом ложилось на город, и О’Ши невольно расстегнул ветровку, желая увидеть хотя бы подобие туч. Однако Роджер, всецело поглощённый прогулкой с первых шагов, с удовольствием щурился на небо; и вскоре настроение передалось Эхри, с улыбкой наблюдавшему за своим спутником. Который вёл. Который показывал дорогу. Который пробежал мимо мороженого, невольно натянув поводок, когда Энгус остановился, выуживая из карманов деньги. Агата всегда учила, что каждый молодой человек должен быть учтив и обходителен, а его арсенал полниться всевозможными подарками и сюрпризами. За Изабелль О’Ши не ухаживал, но вовсе не видел ничего зазорного в желании сделать приятно. Чтобы настроение, свойственное ему и Роджеру, передалось и ей. Внятному и столь явному напоминанию, что он калека. Радостному напоминанию, которое он планировал встретить с улыбкой, расплачиваясь за купленные брикеты.

Янг ждала на их персональной скамье. Под деревом возле парка. На стопке составленных в ряд ненужных досок, где легко было усесться в позе «Лотоса». В тени раскидистых ветвей, образующих шелестящее спасение от вездесущего солнца. Туда первым ринулся Роджер, почувствовав, как поводок тяжёлой лентой упал на землю, позволяя чуть ли не прыгнуть в приятные ему объятия. Эхри оставалось разве что поспешить следом, хотя и не столь ретиво. Дружелюбно улыбнуться, щурясь от солнца. Поздороваться привычным жестом и нырнуть под зелёную крышу, протягивая мороженое. С улыбкой. С нежностью. С горьким пониманием, что это его потолок.

Их познакомили в школе, когда Энгус даже не планировал заводить знакомства. Её представили, когда Энгус даже не представлял, что из этого может выйти нечто путное. Энгус терялся, когда в школе видел Иззи, и скромно, застенчиво улыбался, боясь показать эмоции остальным. Ей. Учительнице. Себе. О’Ши не хотел обидеть Изабелль, что под искренней маской дружелюбия расползаются трещины отвращения к происходящему. Он не хотел показаться любимой учительнице грубияном, не способным смириться с обстоятельствами. Ему не хотелось признаваться себе, что это — его потолок. Эхри сел рядом и раскрыл своё мороженое, краем глаза наблюдая за суетившимся Роджером. Никто другой на них внимания и не обращал, а пёс больше интересовался сладким. В конце концов, Иззи не была его потолком, она парила над ним в недосягаемости.

Отредактировано Домашнее Чудовище (12.03.2015 22:49:39)

+4

12

На 67-м году жизни умер английский писатель-фантаст Терри Пратчетт.


Горестно такое узнавать, ибо это человек, на книгах которого вырос, который помог развивать свой какой-никакой стиль, которым восхищался и которого просто любил.

0

13

ФЕВРАЛЬ 2015


НОА ЭДМУНД КАВЕНДИШ
ГИЕНА

http://savepic.su/5390181.png

Ноа повернул блестящую ручку и толкнул дверь, которая бесшумно и плавно распахнулась перед новым посетителем, как того и требовал скрупулёзный Ричард, в своё время приложивший немало усилий для обогащения коллекции новыми трофеями. Мелкими, гордо смотрящими на визитёров с полок. Большими, опасливо провожающими их взглядом со стен. Их стеклянные, запечатлевшие смерть глаза отражали блики заходящего солнечного света, напоминая, что и они когда-то жили. Выживали. Существовали. Эдмунд взглянул на Бартоломью, наклонив голову вбок и медленно скользя взглядом по натянутой фигуре. Он походил на дичь перед прыжком, способным увести от хищника. Как считала сама дичь.
С ней его роднило многое. Например, манера держаться. Эдмунд сделал шаг вперёд, с нескрываемым и всёпоглощающим интересом наблюдая за передвижениями Бартоломью, как следил бы хищник из своего укрытия. Он, немного помедлив, словно стараясь уловить даже самую незначительную деталь, сделал шаг вбок, чтобы раскидистые рога оленя, столь заинтересовавшего вынужденного гостя, превратились в его продолжение, перерастая в нечто большее, чем мёртвое чучело. В плохо скрываемый восторг, едва ли померкший, когда дичь посмотрела на него. С ней его роднило не только это. Например, манера говорить. Кавендиш мягко улыбнулся, скорее видению, нежели задавшей вопрос мужской особи. В его воображении говорящая голова украшала собой стену, привинченная к натёртой до блеска дощечке с завитыми буквами, оповещавшими каждого о её принадлежности.
— Что нахожу в этом? — Ноа облизал губы, с изумлением отмечая, насколько новый трофей вписывался бы в десятки ему подобных. Впрочем, говорящей головы у него никогда не было. — Сложный вопрос.
В его воображении идеально заточенное лезвие ножа плавно, не встречая препятствий, вспарывало кожу по линии шейных позвонков и огибало выросшие рога, оставляя идеальную непрерывную линию. В случае с Бартоломью ему пришлось бы потрудиться больше, но оно того стоило. Стоило, чтобы осторожно, стараясь не повредить шкуру и веки, разрезать связки глаз, а потом их выбросить вместе с глазными яблоками. Человеческие, они едва ли могли привлечь. Лишённые того животного страха. Трепета перед последним прыжком хищника. Эдмунд моргнул, растягивая губы в тонкую улыбку:
—  В этом есть определённый шарм. — Ладонь легла на морду оленя, поглаживая против шерсти. Так бы он поступил и со стоящей перед ним дичью, звук чьего голоса практически развеял наваждение, за которое Кавендиш с удовольствием цеплялся, словно щенок за материнский хвост. Погладил бы, зарываясь пальцами в волосы, грубо сжимая на затылке, ведь чучело не смогло бы воспротивиться. — Единение с природой, возможность проверить в себе необходимые для выживания качества. — Кавендиш наклонил голову в бок, прислоняясь виском к оленю и втягивая носом воздух.
Череп с его искажёнными для правильной дичи чертами он поместил бы в кастрюлю, чтобы выварить и без труда отделить оставшиеся ошмётки мышц. Чтобы сделать композицию идеальную, облачённую в знакомую Бартоломью кожу, только приобрётшую иное значение. Трофея. Честно заработанного трофея.
— К тому же это достаточно интересный процесс освежевания, — вкрадчиво произнёс Ноа, лениво поглаживая чучело. Взгляд, прикованный к дичи, медленно скользил по лицу, выделяя особые, интересные нюансы, способные сделать новый трофей желанным и незаменимым. — Ты когда-нибудь был на охоте? — Пальцы, тонувшие в шерсти, плавно прошлись по нижней челюсти, подушечками пальцев коснувшись в итоге чёрного носа, а Кавендиш сделал шаг вперёд, съедая и без того незначительное разделявшее его с дичью пространство. — Чувствовал, как ветер дует в лицо, приносит с собой запахи, а эти звери, навострив уши, с опаской и готовностью смотрят на тебя, готовые ринуться в чащу при первой же возможности? — Его белоснежный череп стал бы красивым дополнением к коллекции. — А особая атмосфера леса? В городе такого не почувствуешь. Не почувствуешь единения. Желания отдалиться от города. Стать частью природы. — Кавендиш привычно вскинул брови, мысленно оглаживая линию скулы, к впадинам в глаза, куда он вставил новые, звериные «зеркала души». В которых читалась бы предсмертная агония. Не жалкое недоумение. — Только у вас, мистер Лебовски, проблемы посерьёзнее, чем смерть нескольких животных, — Эдмунд перешёл на шёпот, а любопытство не наигравшегося зверя сменилось ледяной серьёзностью загнанного в рамки человека. Гиены, едва ли довольной уготованной ролью. — В этом доме вас ожидает не только почтение, которым родители будут вас пичкать, справляясь об успехах на работе, но и ложь, способная поставить вас в неловкое положение. Стать чучелом на стене для вас окажется проще, нежели вынести их причуды. Они милые люди, но слишком заботливые. Ваша профессия всего лишь предлог, чтобы поиграть с вами в кошки-мышки, после чего мышеловка захлопнется. Не верьте и не думайте, что просто так вас от сюда выпустят, поскольку счастье собственного сына для них важнее возможных конфузов.
Ноа поджал губы, холодно смотря на смотрящую на него дичь. Красивую и необычную в своём, но всё же не подходящую. Пугливых трофеев у него было слишком много.
— Возможно, вы… очаровательный мужчина, — тривиальные слова, столь легко произносимые матерью, дались с трудом, разлетаясь неясным и раздражающим шумом по кабинету, — но здесь вы лишь для того, чтобы на вас посмотрел я. Не племянники, а я. Вас пригласили сюда, чтобы я сказала, подходите вы мне или нет. Мне. Как партнёр. Не деловой.
Эдмунд выдохнул и облизал губы, взглядом нашаривая что-то более подходящее, нежели собеседник, услышавший правду. Отступив, он ударил костяшками по чучелу оленя, и вернул на место добродушную улыбку, но не взгляд. Пристальный. Внимательный.
— Я рад, что они обо мне заботятся, но я сразу скажу, что, увы, мне не подходит ч… эм… человек… Который не любит охоту, — быстро закончил он, вновь прислоняясь виском к чучелу. — Теперь я готов на «ты», помочь провести вечер хорошо, поскольку главный вопрос мы решили. Вы очаровательный человек.
«Но человек».

Отредактировано Домашнее Чудовище (25.10.2015 21:29:18)

+2

14

МАРТ 2015


http://savepic.net/6531717.png

КАВАКАМИ СЮН

КАКОВЫ РОДИТЕЛИ, ТАКОВЫ И ДЕТИ

Сюн сын своих родителей, а значит — японец; и японские традиции, прививаемые с малолетства, оставляют определённый, пускай и сглаженный европейской культурой, отпечаток. Это весьма ответственный и уверенный в своих силах сангвиник, способный совмещать семью и работу с развлечениями, при этом их полностью разграничивая: домашние не знают о жизни на стороне, как и та не вмешивается в плавное течение его уже повседневной и рутинной жизни.

Для родителей он гордость, которую с достоинством демонстрируют коллегам и друзьям или рекомендуют выгодным партиям, выделяя наиболее значимые для каждого японца качества, а Сюну остаётся лишь безропотно терпеть, с глубоким уважением относясь к любым причудам старшего поколения. В конце концов, весьма сложно вести себя иначе, проживая под одной крышей с Кеико и Кэтсу, сделавшим всё от них зависящее, чтобы жизнь Каваками казалась если не мёдом, то хотя бы какой-нибудь японской сладостью. Правда, со специфическим вкусом. Возможно, именно поэтому он всё же обзавёлся личной и тайной жизнью, достаточно отличающейся от навязанных родителями стандартов. Там, за пределами родного дома и японского общества, Сюн не серьёзный специалист, которому родная мать пророчит НАТО или ООН, не ответственный библиотекарь, а самый обыкновенный человек, которому не чуждо поступиться правилами морали или этикета. Рамками, в которые его с удовольствием загнали, не оставив ни малейшей лазейки.

Сюн, как и предполагали родители, с раннего детства загружая собственное чадо всевозможными кружками, вырос в настоящего работящего взрослого, способного похвастаться выносливостью и приверженностью собственным взглядам, отличающимся разносторонностью, но при этом постоянством. Ещё в университете боялся жениться на подысканной невесте, напугавшись перспективой окончательно погрязнуть в затягивающей рутине, так и спустя пять лет не изменил мнения, крайне вежливо шарахаясь от названной суженной. На дополнительных курсах не хотел связывать жизнь с всемирными организациями, так и сейчас молча отнекивается от предположений матери. Впрочем, долг важнее всего, и Каваками прекрасно понимает, что всего лишь отсрочивает неизбежное, стараясь спрятаться за кордоном из хобби и развлечений.

БУМАЖНОМУ ФОНАРИКУ — МЕДНЫЙ КОЛОКОЛ

Однако выстраданный и правдивый образ трудолюбивого работника разбивается вдребезги, когда речь заходит о личной жизни, нисколько не совместимой с представлениями семьи о Сюне: вежливый, услужливый и целеустремлённый молодой человек превращается в то, что мать брезгливо называет отбросами, сетуя на их неприспособленность к действительности. К необразованности. К нечеловечности. К желанию прожигать жизнь за бутылкой пива, драками и сигаретами. И на последнем она постоянно косится на сына, которому остаётся лишь вновь согласиться. Сюн во многом соглашается с родителями, делая при этом всё по-своему. Не проводит время с невестой, избегая неприятного жужжания про сроки свадьбы. Вечерами не уделяет время и так не нуждающейся в его обществе сестре или работе, уходя из дома «погулять» на многие часы. Поработать, но над другим образом.

Хобби — это отдушина, в которой воспалённый от работы и обязанностей мозг отдыхает. Проблемы любого плана становятся безразличны, и Сюн наконец-то может посмотреть на кого-то не с вежливым молчаливым непониманием, прощая «иностранцу» любой проступок, а как на настоящего неандертальца, не скрывая своего разочарования или раздражения. И эта возможность не прятать эмоции за семью печатями по-настоящему окрыляет, позволяя без угрызений совести проводить время за бутылкой пива, драками или сигаретами. А ещё одноразовыми связями. В компании называемых матерью отбросов, когда-то смотревших на него косо, но вскоре принявших.

Однако даже там, среди лишённых клеток людей, он остаётся навечно заключённым в прутья Каваками, что видят и окружающие, — японцем, который с вежливым неодобрением высказывает всё оппоненту, влезая в драки лишь при последующей необходимости; японцем, который порой вместо всеобщей попойки, прекрасно помня о завтрашней работе на конференции, предпочтёт в углу поделать оригами, с познавшим дзен видом объясняя, что пить не намерен. Потому что жизнь взрослого и должного обществу человека добирается до него везде, и Сюн это понимает, зная, что подобному хобби когда-то придёт конец.

У ДНЯ ЕСТЬ ГЛАЗА, У НОЧИ — УШИ

Равновесие, достигнутое кропотливым трудом, тревожит его не меньше, ведь Каваками прекрасно известна поговорка, что всё тайное становится явным; и порой это его нервирует. Нервирует так, что хочется кого-нибудь убить в привитой ему с детства манере. Вежливо. Нервирует так, что хочется всех грубо послать в знакомой ему японской манере. Вежливо. Нервирует так, что хочется от всего сбежать и родиться обратно, остаться в баре до утра, пропустить работу, не явиться домой, не видеть противных в такие моменты лиц, сменить имя и подделать паспорт, перебравшись в другую страну. Но он не может, потому что у взрослого человека есть ряд ответственностей. Перед родителями. Перед коллегами. Перед друзьями. Просто не все аспекты жизни можно соединить, и Сюн это прекрасно понимает.

ЛЯГУШКА, СИДЯЩАЯ В КОЛОДЦЕ, НЕ ЗНАЕТ О МОРЕ

А Сюн хочет знать о море. О жизни. О жизни за рамками «надо». За пределами «нельзя». Впрочем, даже лягушке не превратиться в ворона, не будь она способна оставить прошлое и родное позади. И Каваками прекрасно понимает, что на это сейчас неспособен.


У ДРУГИХ ЦВЕТЫ КРАСНЕЙ

Именно этим принципом Кеико и Кэтсу довольствовались, когда перебирались из родного Киото в Англию. Там лишённый набившего оскомину азиатского веяния, но преисполненный европейского достоинства Манчестер привлёк тогда не только своими перспективами, но и возможностью начать всё с чистого листа. С пышными красными цветами. С Сюном, родившимся через четыре года после переезда.

ТРИ ГОДА НА КАМНЕ, И КАМЕНЬ НАГРЕЕТСЯ

На его жизнь, предопределённую уже с первой целенаправленной попытки зачатия, Кеико и Кэтсу стали заранее откладывать заработанные деньги, желая, чтобы их чадо добилось великих высот, которых им самим было сложно достичь. Поэтому подготовка достойного наследника началась с малолетства и длилась долгие годы, не сбавляя оборотов. Изнашивая если не морально, то физически. В три года в жизни маленького Сюна появился бассейн, куда его водили с завидным постоянством, наставляя на путь великого спортсмена. Спортсмена из него, правда, не вышло — юный Каваками раскапризничался и в дальнейшем отказался посещать ненавистные уроки. Родители, как и полагалось чете их национальности, с пониманием и снисходительностью отнеслись к выбору сына. В конце концов, выдающимся можно быть и не только спортсменом. Однако плавание Сюн в школе возобновил, но для себя.

С пяти лет, как и следовало полагать, любые капризы стали табу, и Сюн, усвоивший это сразу же после первого серьёзного разговора, стал беспрекословно прогибаться под волю родителей. Ведь, как те говорили, если он не станет слушаться, то не сможет влиться в коллектив. Поэтому со школы Каваками был вынужден общаться на двух языках: дома ему делали вежливые, но выговоры, стоило лишь произнести иностранное слово, на учёбе — ругали за японский язык. Иногда вызывали Кеико, привычно занятую воспитанием сына, и после такого в семье несколько дней с ним никто не общался. Так что у Сюна был всего лишь один выход — успевать во всём.

До восемнадцати лет Каваками успел опробовать свои силы в живописи, пении, волейболе, бейсболе, флористике и кулинарии, благодаря в последующем Кеико за то, что в средней школе натянутый до предела поводок был чуть ослаблен. Там же, в средней школе, он увлёкся языками, с удовольствием посвятив себя курсам французского. Это, в общем-то, и стало отправным и ключевым моментом, повлиявшим как на самоопределение Сюна, так и на стремления родителей. Драки, стоит отметить, исключением тоже не стали, ведь далеко не каждый готов был лицезреть «узкоглазого ботаника», — Каваками был благодарен и им, ведь те научили заступаться за себя и превозмогать физическую боль.

С рождением сестры в доме ничего не изменилось, если только возросла ответственность, ставшая давить на плечи с новой силой: старший брат должен быть примером для малютки Соры — и Сюн старался. Иногда играл с ней, водил на прогулки и был обыкновенным старшим братом. Покупал сов, на которых та с упоением смотрела в зоопарке. Игрушечных, но восторга было не меньше. Учил рисовать и выводить иероглифы. Готовил не совсем вкусные вкусности. Любил.

После школы Каваками, как родители и планировали, поступил в престижный университет Лидса, на что и ушли накопленные за годы деньги. Ответственность возросла в очередной раз, хотя поводок, не способный протянуться до другого города, исчез. Там способный трудиться двадцать четыре часа в сутки Сюн не испытывал никаких неудобств, с непониманием смотря на тех, кто время от времени позволял себе ныть. Он же не жаловался, учился, с удовольствием ходил на лекции и заводил друзей, вкушая столь желанную свободу. От планок и норм, которые ему вскоре вновь подняли слишком высоко. На втором курсе Каваками узнал, что у него есть невеста, столь жаждущая выйти замуж за такого «многообещающего молодого человека».

И БУДДА РАССЕРДИТСЯ, ЕСЛИ ЕГО БОЛЬШЕ ТРЁХ РАЗ ПО ЛИЦУ ПОГЛАДИТЬ

После Лидса Сюн пошел на курсы синхронного перевода, ещё на год отсрочив своё возвращение домой, которое стало его по-настоящему пугать. Свободный молодой человек, коим он себя мнил всё это время, стал постепенно превращаться в раба собственных мыслей, едва ли отличавшихся радостным настроем: он хотел быть хозяином своей жизни, но не мог. Впрочем, чтобы тот ни хотел, а переезжать обратно в Манчестер ему пришлось. Там Каваками познакомился с будущей планируемой супругой, от которой старался всячески бегать. Там его ждала малютка Сора, обрадовавшаяся очередной сове. Там поджидали родители, гордящиеся выросшим и поумневшим сыном. Покладистым. Вежливым. Потакающим их капризам. Там Сюн устроился в библиотеку на постоянную основу, где от него не требовали многого: просто управляться с книгами и быть вежливым персоналом.

Через несколько месяцев Каваками уже хотел выть на Луну, прекрасно вспомнив, какими навязчивыми и требовательными бывают Кеико и Кэтсу. Поэтому вскоре он нашёл радикальный, но устроивший его способ избавиться от вездесущего давления: пойдя в бар, он присмотрел себе первых попавшихся европейцев и завёл с ними разговор, вскоре услышав весьма лестные потоки мата, и настоял на том, чтобы познакомиться. Через мат, после навязанной им же драки они разошлись с миром — уселись за один столик и вместе прикурили, тихо посмеиваясь над произошедшим. Тогда Сюн и придумал нелепую историю, скрыв от новой компании настоящее положение дел: жизнь не удалась, перебивается чем может, интеллигентным и воспитанным не является, хочет свободы и отсутствия рамок. Поверили, хотя и косились с недоверием, чувствуя, что на обыкновенное уличное быдло новый знакомый не походил. Драться умел. Язык был подвешен. Вёл себя забавно. Почему бы и не принять?

В компанию он постепенно влился, обзавёлся новыми друзьями и подругами, частыми и ничего не значащими связями. Стал пропадать и возвращаться домой с не такой уж охотой. Однако ответственность никуда не делась, как и невеста: Каваками водил её в рестораны и кино, мило улыбался и даже удосужился раз поцеловать в щёку, но никак не мог отделаться от мысли, что перед ним настоящая японка с японскими винтиками и гайками. Слишком правильная. Слишком неправильная, чтобы загонять себя в угол и умирать там голодной смертью.

ЛЯГУШКА, СИДЯЩАЯ В КОЛОДЦЕ, НЕ ЗНАЕТ О МОРЕ

А Сюн хотел знать о море. О жизни. О жизни за рамками «надо». За пределами «нельзя».

0

15

АПРЕЛЬ 2015

КАВАКАМИ СЮН
http://savepic.net/6531717.png

And his mama cries
'cause if there's one thing that she don't need
it's another hungry mouth to feed
In the ghetto

Бар опустел, потонув в безмолвной тишине, сквозь которую пробивался ненавязчивый голос Элвиса Пресли, заполнившего собой абсолютно всё подвластное выдающимся колонкам пространство. Старые, фонящие, они привносили ощущение нереальности, смешивающейся с дымом от сигарет; искажающей эту самую абсурдную и словно далёкую, недосягаемую реальность, тянувшуюся к скрытому потолком небу; оседающей привкусом горечи от здешнего пива. Бар опустел, и стоящий за стойкой бородатый бармен лениво и со знанием дела протирал стакан, плавно покачивая головой в такт мелодии. Словам, которые сегодня венчали череду неумолимых происшествий, в чём-то оказавшихся пророческими. Понятными каждому оставшемуся, не решившемуся отправиться вслед за толпой. Молчал даже Джонни, уткнувшись в свой доисторический телефон с такой заинтересованностью, словно его вскоре должны были огорошить новостью об отцовстве и уже подготавливали к этому. Ридерх не произнёс ни слова, и Сюн не казался удивлённым, за полгода привыкнув к его неизменной привычке присматриваться. Прислушиваться. Подмечать детали и запоминать, возможно, составляя свою, математическую, картину происходящего. С переменными, среди которых внезапно и внепланово пропала одна, не столь важная, но понёсшая за собой ощутимые потери. Каваками почесал переносицу мизинцем и тихо открыл пачку сигарет; бар опустел, и едва слышное шуршание казалось кощунственным дополнением к ненавязчивой песни.

Час назад Ройс ворвался неожиданно и со свойственной ему помпезностью: громко хлопнув дверью и оглушительно гнусаво, не обращая внимания на разбитый нос, проорав что-то про устроенную днём облаву сук из другого района. Смежного. С которым уже давно делили причал и так не могли разобраться, кто его больше заслуживает. На неодобрительные взгляды пришедших вечером отдохнуть он не обратил никакого внимания, продолжая истошно доносить до всех истину: Халка задрали. В прямом и совершенно не переносном, пацанском, смысле. Подвесили за ноги на подконтрольной территории и на некогда чистой футболке написали длинное и изощрённое послание, которое, пожалуй, больше всего разъярило большую часть честных и не напрашивавшихся ни на какие конфликты посетителей. Оп — и уже половина оказалась на ногах, перекрывая возгласами какой-то джаз.

Take a look at you and me,
are we too blind to see,
do we simply turn our heads
and look the other way

Сюн достал из кармана джинсовки зажигалку и аккуратно, стараясь лишний раз не шуметь, положил её на стол, скользнув взглядом по тёмной макушке Джонни и на мгновение остановившись на глазах Ридерха. Абсолютно немых глазах, в которых не было ни сострадания, внезапно пронзившего глухие сердца многих, ни сожаления, застилавших зрение других, в них плескалась безмятежность и трезвость, необходимая сейчас абсолютно всем, вырвавшимся наружу. Навстречу неконтролируемой и мутившей рассудок агрессии.

— Джонни, — позвал одними губами Каваками, не нарушая царившего вокруг снедающего траура. Они едва ли знали Халка, но сейчас готовы были лезть из кожи вон, стараясь отстоять честь. По-пацански. А Сюн не был готов. Сюн не видел в этом никакого смысла, подцепляя зажигалку пальцами и чиркая один раз, второй, тихо и размеренно, сделав вдох, — третий. Выждав секунду, чтобы взглянуть на Джонни, впервые за полчаса уделившего внимание им, живым людям. — Чё там?

— А?

— Чё там? — Он кивком указал на вновь загоревшийся дисплей телефона. Да и вообще не потухавший уже давно, как и надежда пассивных зевак, что в реанимации Халка откачают. Говорили, успев разнести за считанные минуты, что у него отказало сердце. Кто-то упоминал селезёнку. Даже мозги, разбросанные по асфальту. Никто, правда, не удосужился поинтересоваться, кто и почему в очередной раз нарушил зыбкое перемирие, начавшее засасывать с новой силой.

— Да друган пишет, чё там за новости. Муть, короче.

— А если подлиннее?

Каваками не был уверен, что его действительно интересует количество возможных швов, сломанных костей и месяцев реабилитации, но чувствовал себя обязанным поддержать разговор. Просто говорили, что банда — это святое. Это как стая, только напичканная идиотами, которые вечно из-за чего-то тявкают. А если ты в банде, то ты не можешь отвернуться от происходящего, мастерски сделав вид, что ничего не произошло, и Сюн шумно выдохнул через нос дым, поджав губы.

And his hunger burns
so he starts to roam the streets at night
and he learns how to steal
and he learns how to fight
In the ghetto

— А? — Джонни моргнул, и Каваками приподнял бровь, без слов рекомендуя ему начать мыслить быстрее и тщательнее. — Да не… Чё там длиннее-то?.. — Казалось, он даже смутился, крепче сжав телефон. — Просто наших тёлок тоже немного того… — Чуть подумав, он уточнил: — Побили. Розу, Шелли…

Розу Сюн даже не знал, смутно припоминая, что та была то ли рыжей, то ли вообще красной или же лысой, просто хвостом ходила за кем-то из знакомых, стараясь залучить себе самого сильного и авторитетного. Шелли же зарекомендовала себя разборчивой барышней, уже года три назад став единственной подругой Халка. Поговаривали, что они собирались даже жениться. В банде вообще много болтали. О разном. Ещё пытались подмять под себя власть, без разбора начищая морды каждому, кто вякнул в неподходящее время — всегда, иными словами.

— Нужно что-то делать, — меланхолично заметил Сюн после молчаливого раздумья, заполненного лишь всё такой же спокойной и ненавязчивой мелодией, оседавшей на уставшем от происшествий сознании. Воспалённом от тщетных попыток понять, что же последует дальше. — Если пойдёт так и дальше, то доберутся они до каждого. Сначала Халк…

— Ога, подловили, суки, когда они в кино пошли. Халк, Шелли, Питер и Майк… Твари.

— Твари, — спокойно добавил Каваками и кивнул, соглашаясь с единственной, хотя и не самой приятной мыслью. — Джордж меня раздражает, но… пора что-то делать.

— Объединяться?

— Хрен знает. — Как отрезал, поставив финальный аккорд в вялом перебрасывании репликами. Простым колыханием воздуха, от которого никому не стало ни горячо, ни холодно. 

Зажигалка, подобно подброшенной монетке, закрутилась в воздухе, словно позволяя выбирать между орлом и решкой. Быть поочерёдно избитыми или же дать отпор. Как? Вопрос, на который никто не знал правильного ответа. Казалось, всё сводилось к умению выбрать сведущего и мозговитого человека, готового взвалить на себя цену лидерства и не прогнуться под тяжестью монолитного камня, способного стать надгробной плитой. Лидеры, в конце концов, долго не живут.

He buys a gun, steals a car,
tries to run, but he don't get far

Упав плашмя на ладонь с глухим ударом, зажигалка соскользнула с руки на стол, разразившись пустым бряцаньем, разлетевшимся по всему залу. Отразившись от мутных и залитых пивом бокалов, от стеклянных и грустных глаз, от подсвеченных лампами лиц и разнообразных мыслей, сводившихся к одной: в этой жизни было необходимо что-то менять. Кардинально. Сиюминутно. Без сожаления и желания оглянуться назад, где маячила столь любимая и ненапряжная свобода от иерархии, рамок и ориентиров, одинаковых для всего стада. Глупых и несуразных баранов, без которых, однако на горизонте на них воззрилась перспектива оказаться в замыкающейся ловушке поодиночке. Сначала Эдди, теперь Халк, а дальше? Изобилии вариантов пестрило перед глазами, вынуждая моргнуть и потрясти головой, отгоняя от себя аляповатое зрелище.

— Ри, мне кажется, пора звонить нашим миледи и встречать, а то не ровен час, как встречать будем рожки да ножки. И возможно, Джорджу. Он тот ещё кретин, но у него могут быть варианты… И получше, чем бить морды хрен знает кому, не разобравшись в причинах. Или у тебя кто есть на примете… со связями.

Костяшки коснулись скулы, и Сюн подпёр голову кистью, передав инициативу способному составить стройную цепочку событий Ридерху. В конце концов, если устраивать локальную Хиросиму и Нагасаки, то нужно иметь чёткий американский план. Пацанский. А когда в баре пусто, то и думаться должно проще.

Elvis Presley — In the ghetto

Отредактировано Домашнее Чудовище (08.04.2015 22:30:11)

0

16

АПРЕЛЬ 2015


ЭХРИ ЭНГУС О'ШИ

НЕМОЙ

If I could fly
Like the king of the sky

Эхри любил это место. Нежно. Всем сердцем. Взволнованным и готовым упорхнуть вслед за ветром сердцем, которое отчаянно желало лишиться сдерживающих его костяных оков, прорваться сквозь пульсирующую решётку из кровеносных сосудов и затем устремиться ввысь. Туда, где с высоты птичьего полёта можно было увидеть ставший родным город, маленькие точки тревожных людей, лишь в отдалении услышать суетное гавканье чьей-то собаки, раствориться в потоках воздуха, возомнив себя птицей. Птицей, летящей навстречу судьбе, и Эхри расправил свои крылья, подставляя лицо прохладному ветру. Он любил это место, наслаждаясь природой и редкими, ненавязчивыми посетителями, которые никогда не тревожили его покой и не смотрели косо, занимаясь важными лишь им делами, а он — своими. Сегодня Энгус принёс сумку, которая предано покоилась возле ноги, напоминая о том, за чем именно О’Ши сюда пришёл. За воспоминаниями, захваченными в одном стремительном мгновении. За снимками города и медленно спускающегося с небес солнца, уставшего за столь длинный рабочий день. За красками, в которые наряжалась природа, скидывая с себя повседневную одежду. За единением с этой самой природой, враставшей в него глубокими корнями.

Сегодня было ветрено и тучи стаями плыли по темнеющему небу. Сквозь них, хмурых и сердитых, пробивались настойчивые и яркие лучи солнца, окрашивая холм и расположенный рядом город, охватывающий  горизонт со всех сторон, в красные тона, в которых тонули крыши, отражая блики, ездили машины и ворковали голуби, не обращая внимания ни на него, ни на ленивую кошку, валявшуюся в траве. Эхри же лишь сдержанно улыбался, медленно и неохотно опуская руки. Потому что Энгус не был птицей и прекрасно это осознавал. Сумка зашуршала под ногой, когда, повинуясь порыву ветра, он сделал шаг в сторону и случайно задел её, моментально решаясь наконец-то достать фотоаппарат. Он был лишь человеком, но сейчас данный факт его устраивал, и О’Ши бережно вынул камеру, уверенно и столь же аккуратно сжимая пальцами объектив. Крышка с тихим, едва слышимым щелчком отошла от линзы и очутилась в кармане джинсов.

Майкл говорил, что у Эхри был талант видеть подходящие ракурсы и интуитивно, никогда не читая и не учась, ловить нужные моменты. Запечатлевать радость или недоумение, сквозившие в преданных глазах Роджера, ухватывать решающий момент, позволявший дальше развивать мысль. Сегодня Энгус хотел оставить в памяти объектива вечное, бесконечный цикл природы, которая готовилась ко сну. Впрочем, такие планы были только у неё — краем глаза О’Ши уловил движение, на момент отвлекаясь от фотоаппарата, чтобы увидеть приближающегося человека. Знакомого человека, с которым ему уже доводилось сталкиваться. Здесь. Под ясным небом, усыпанным мелкими яркими звёздами. Под шумом неугомонного ветра, который то нежно и шутя налетал сзади, то стремился выгнать с холма, отчаянно хватая за одежду. Эхри почесал переносицу и одернул одноцветную серую футболку под расстёгнутой ветровкой, возвращая утерянное внимание технике. Где-то неподалёку одинокая фигура устроилась на привычном месте, и Энгус сделал шаг назад, подсознательно увеличивая расстояние, чтобы не мешать. Чтобы не нарушать идиллию, которую каждый мастер воссоздаёт по крупицам, настраиваясь на тот самый сокровенный и решительный момент.

К тому же О’Ши и так знал, что здесь будет происходить: в памяти всё ещё были свежи ощущения, словно когда-то тогда он окунулся в тихую морскую гладь, в штиль, во время которого дрейфовали корабли, в спокойствие, которое буквально душило и подсказывало, что где-то там, под толщами воды, бушует шторм, запертый в невидимые оковы. Такие же, как его, просто другого свойства. Эхри улыбнулся уголками губ и изменил настройки, после чего расправил плечи и поднёс фотоаппарат к лицу, направляя его объектив на распростёртый под ним город, живший своей суетной жизнью. Его не интересовало, что здесь, над ним, возвышаются несколько человек, пришедших сюда ради разных целей, но объединённых волей случая.

Ещё тогда любопытство Энгуса подсказывало сделать первый, пускай и робкий шаг к знакомству. Побороть себя. Ещё тогда Энгус не смог этого сделать, потому что привычно боялся. Опасался недоразумений. Сегодня же ветер, уставший от тишины и покоя, сделал то, на что О’Ши не решался многие годы: на знакомство с незнакомым человеком. Взметнувшись вдоль холма, ветер поднял с травы пыль и устремил ввысь, стараясь забрать с собой всё, что плохо лежало, и когда Эхри развернулся, подумав сфотографировать в небе одинокую птицу, он подхватил спокойно лежавший еженедельник, бросив тот прямиком в объектив. И этого О’Ши не ожидал, инстинктивно отступая назад и, не удержавшись на ногах, падая на траву. Камера ударилась о грудь, вынуждая поморщиться, а потом уже замереть, широко раскрыв глаза. Осторожно, словно забыв о тупой боли, расползавшейся по телу, подцепить пальцами «напавший» на него предмет и повернуть к себе обложкой. Знакомой обложкой. Потом, немного погодя, перевести смущённый взгляд на знакомую обувь и шумно сглотнуть, борясь с желанием сорваться с места. Возможно, не будь на шее фотоаппарата, сейчас камнем придавившего его к земле, он так и сделал, но ситуация складывалась иначе: вымучив виноватую улыбку, Энгус поднял еженедельник и дрожащей рукой протянул его владельцу.

Could not tumble nor fail
I would picture it all

Сейчас он больше не мнил себя птицей, ведь птицы так глупо не падали. Он осознавал себя калекой, который боялся смотреть в глаза, пристально разглядывая мыски ботинок с поджатыми губами. Ведь как ему объяснить ситуацию? Как ему извиниться? Как ему заговорить, если он не может говорить? Брови сдвинулись к переносице, и О’Ши облизал губы, набравшись храбрости. Чтобы встать. Чтобы, оттолкнувшись от земли ладонью, саднившей после удара, почувствовать боль в груди и поморщиться, отряхивая руки. Джинсы. Увидеть чёрные шнурки белых кед и выдохнуть через нос, окончательно выпрямляясь. Руки всё ещё мелко дрожали, но уже не так незаметно, да и первый шок от произошедшего прошёл. Перед ним, подобно дрейфующим кораблям, плыли написанные им же строчки, складываясь в образ стоящего напротив человека.

Отведя взгляд, Эхри протянул руку и пугливо улыбнулся. Он никогда не был птицей, и сейчас ощущал себя простым человеком, чьё рукопожатие приняли. Человек, о котором Энгус когда-то увлечённо писал. Которому сейчас не мог ничего написать и, спохватившись, постарался объяснить всё на пальцах, запнувшись на первых словах. На непонимании, которое ещё больше смутило, заставив прикусить нижнюю губу и, раскрыв ладонь, изобразить ручку. У художника всегда была бумага. И кисти. О’Ши не умел рисовать, но почему-то сейчас думал о кистях.

Отредактировано Домашнее Чудовище (27.07.2016 20:26:11)

+1

17

АПРЕЛЬ 2015


http://savepic.ru/6913383.png

ЯННЕ КРИСТОФФЕР ЛАНГ
ЧЕРНУХА

Янне мышь, серая мёртвая мышь, которая культивирует свою смерть. Под кожей молчаливого и отрешённого человека скрывается неотвратимое желание узнать, каково же умереть. Погибнуть от зубов псов, которых он сам натравил на отца. Захлебнуться в собственной крови. Познать то, что ему не дано. Поэтому Янне, зацикленный на смерти, просыпается с мыслями о ней, засыпает и бодрствует, несознательно погружаясь в собственные мрачные видения. Выныривая из них, он способен лишь удивлённо смотреть на окружающий мир, который ещё секунду назад не существовал и казался нереальным. Он забывается настолько, что окружающие привыкли видеть его удивлённым и смотреть на это сквозь пальцы.

Янне инертная мышь. Больная инертная мышь, которая хладнокровно сидит на таблетках, уже давно привыкнув к заторможенности и запоздалости мыслей. Он способен лишь копить энергию, не совершая лишних движений, а потом взрываться, достигнув предела: редчайшие вспышки гнева примечательны лишь масштабами и порой сломанной мебелью. Не более. У них нет продолжения и последствий, ведь от нервного перенапряжения он вновь заболевает и принимает таблетки.

Отсюда и совершенное безразличие к происходящему с ним. К матери, которая стала наведываться к нему в комнату и иногда уходить лишь утром. К Иверу, ставшему опорой с самого детства. К работе, не вызывающей никаких эмоций. Ведь Янне живёт по инерции. Не улыбается. Не радуется. Тупо смотрит и позволяет себе нежность лишь с тридцатью кобелями и суками, которых искренне боится. Ведь они, преданные и ласковые, убили отца. Вселили в него трепетный страх перед смертью, к которой он стремится. Янне знает, что когда-нибудь наглотается маминых таблеток и умрёт. Позорно и некрасиво. Не больно. Уснёт и не проснётся, забыв о реках крови в своём воображении.

Янне человек без целей, который постоянно оглядывается назад и никогда не смотрит вперёд, ведь будущего для него не существует. Он не хочет дожить до старости и просто умереть в постели. Янне хочет отомстить за своё скверное детство, хотя это желание и прячется под толщами крови. Собственной крови, которую он чувствует во рту, на губах, руках, всему телу. Он истекает кровью и с удивлением обнаруживает, что её нет. Даже расстраивается и принимает таблетки, потому что начинает болеть.

Отсюда и затворнический образ жизни. В детстве в Дании его дразнили из-за женского имени, которым Янне теперь представляется всем, в Америке он просто живёт по инерции, сохраняя энергию. Потому что уже не в состоянии завести друзей, ведь его не научили. Приучили лишь к Иверу, ставшему оплотом надёжности и извращенной заботы, в которую Янне без зазрения совести окунается, впрочем, не испытывая особой радости. Потому что безрадостная и отрешённая мышь, позволяющая многое. Копящая силы, чтобы отомстить и зажить спокойно, хоть и без будущего.

Янне человек без просветов в жизни. Копия матери, вобравшая в себя все странности. Сдержанный датчанин, завёдший дружеские отношения лишь с книгами, которые искренне хотел понять, ведь его домашнее обучение не предусматривало других детей.

Янне — это Янне. Серая мышь, смотрящая на окружающих мёртвыми глазами. Заторможенная и нашедшая успокоение в мире кровавых фантазий.


ПРЕДЫСТОРИЯ, ИЛИ НЕСЧАСТЬЕ ОЛИВИИ ЛАНГ

История Янне началась задолго до его рождения. С Оливии Кристенсен, молодой и привлекательной датчанки, перенявшей у собственной матери весьма скверный характер, дающий о себе знать даже через двадцать с лишним лет. Таких называли и по сей день продолжают называть самыми обыкновенными истеричками.

В то время эмоциональная и требовательная Оливия, склонная к частым депрессиям и наделённая премудростями бульварных романов, мечтала о крепкой и счастливой семье, главой которой ей снился Патрик. Своенравный красавец Патрик, о котором мечтало всё её окружение. Сердцеед Патрик, который — многочисленные подружки даже далеко не сразу поверили — выбрал именно её. Их свадьбу сыграли быстро, на чём настоял отец, с молчаливым неодобрением смотревший на увеличивающийся живот. Молодая же Кристенсен, не замечавшая настроений Ганса, порхала и сияла, готовая выносить под сердцем уже горячо любимую Янне. Малышку Янне, в пять месяц обладавшей уютной колыбельной, тёплыми вещами и мягким плюшевым медведем. Малышку Янне, которую Оливия не смогла родить. Живой.

Пожилой Кристенсен спустя десятки лет всё ещё с содроганием вспоминает зарёванную дочь, гладящую своё мёртвое дитя по имени Янне. Впрочем, всё началось с малого — с сердцееда Патрика, в присутствии которого одна за другой подруги начинали краснеть, смущаться и бледнеть, стараясь держать расстояние. Потому что будущей матери нужен покой. Потому что будущая мать, узнавшая об изменах мужа, стала слишком нервной, болезненной и неживой и вскоре потеряла ребёнка, не смирившись с походами по близлежащим женщинам с раздвинутыми ногами.

Впрочем, Оливию родители поставить на ноги смогли: вскоре не понадобилась ни коляска с купленной куклой, ни психологи и врачи, с особым рвением откачивающие её, — она любила таблетки, но немного погодя нашла успокоение в живописи, с головой окунувшись в искусство. В это время с облегчением вздохнувший Ганс приступил к воплощению своей мечты: открытию небольшого магазинчика. Чайный бизнес казался заманчивым не ему одному, но и старому другу, столь же трепетно относящемуся к любому сорту. Так тридцать лет назад было дано начало семейному бизнесу, вовлёкшему в процесс две сдружившиеся семьи. Ланг и Тройель.

РОЖДЕНИЕ ЯННЕ, ИЛИ НЕСЧАСТЬЕ ПЕТЕРА ЛАНГА

Второй брак Оливии казался более удачным: подобранный отцом супруг не был ни популярным у женщин, ни пристрастился за годы жизни к выпивке или азартным играм — пылал любовью только к работе, отчего и получил одобрение Ганса. Петер ему вообще казался удачным деловым вложением, помогшим со временем вывести собственный бизнес на новый уровень. Ведь предприимчивый Ланг, занятый тем же, чем и Кристенсен, постепенно тонул, не находя выходов с медленно идущего на дно корабля: чайная империями, мнимая в воображении, разлетелась на пакетированные упаковки низших сортов. Однако Ганс, видящий в этом перспективы, свёл всё к слиянию и открытию для себя нового рынка сбыта. Перенасыщенного, возможно, но подходящего его амбициям. Америку. Сакраменто, где и расположился Петер, вскоре взявший в жёны воодушевлённую Оливию, ведь она, столь мечтавшая о браке до сих пор, наконец-то сможет родить девочку. Свою милую Янне.

Проблема заключалась в том, что за проведённые под пристальным вниманием матери года уже официально Оливия Ланг не изменилась, подозревая в муже что-то неладное: воспоминания о Патрике остались в её сердце навсегда, как и десятки таблеток в желудке, прописанные врачами. Только Петер не изменял. Любил свою супругу. Насколько вообще способен человек, выбравший себе спутника жизни по расчёту. Питал определённые чувства к красивому телу и проявлял неподдельный интерес к растущему в ней наследнику.

В тот факт, что Оливия беременна мальчиком, она не хотела верить до последнего. Даже когда доктор сказал. Даже когда родила. Потому что Оливия Ланг хотела девочку. Маленькую красивую Янне, которой заплетала бы косички, учила бы готовить и хозяйничать по дому. Только вот родила она мальчика, сквозь истерики и слёзы, слова ненависти и презрения к собственному дитя назвав его женским именем Янне. Второе он получил в честь деда по отцовской линии. Где же в это время был сам Ланг, Ганс не знал. Возможно, мыслями в псарне, превратившуюся в сказочную реальность после выгодного брака. Впрочем, были вещи и куда важнее.

Наследственность — вещь, бесспорно, важная, но всё же сомнительная. Янне, ставший предметом пристального внимания, обладал несколькими качествами, раскрывшимися в нём с возрастом: материнской хрупкостью и цветом волос, не свойственным датчанам и полученным от какой-то прабабки по всё той же отцовской линии. Рыжий и болезненный Янне, с самого детства посещавший множество простых и дорогостоящих больниц, вызывал у родителей свершено разные чувства: напуганная возможностью потерять и второго ребёнка Оливия превратилась в дементора, вышагивающего за своим чадом мрачной тенью; Петер стал раздражаться, не получая от супруги ни должного внимания, ни ласки, ни достойного наследника. Ланг едва ли хотел видеть перед собой столь слабое дитя, подхватывающее любую болезнь, кашляющее по ночам и, казалось, выкашливающее из себя лёгкие. Иногда Петер этого искренне хотел, желая избавиться от постоянных мучений.

Спасала его псарня, расположенная в Ранчо Кордова вблизи Сакраменто. Туда возили и Янне, где маленький и шмыгающий носом Ланг учился ухаживать за псами, дружить с псами и растить псов. Возможно, Петер считал, что из его сына вырастит хотя бы умный заводчик, и не прогадал.

Испытывающий проблемы со сверстниками Янне, прозванный за глаза маминым сынком, плохо сходился с людьми, да и большую часть времени проводил в больницах, в младших классах перейдя на домашнее обучение. Врачи говорили, что им следовало бы поменять климат, ведь «мальчик здесь зачахнет». Мальчик чах, вскоре вообще перестав расставаться с градусником, насильно всунутым матерью. Начав принимать таблетки. От насморка. От горла. От кашля. От простуды. От аллергии. Таблетки, ставшие для него чуть ли не основной пищей и причиной, по которой его считали заторможенным: седативные вещества едва ли способствовали умственной деятельности и быстроте реакции.

Не менее значимым фактором стало и отношение отца, чья раздражительность увеличивалась со скоростью урагана, нагоняя на Янне страх. Сначала юного Ланга одёргивали. Просто одёргивали и прикрикивали. Потом юного Ланга стали проклинать. Дальше изощрённый мозг Петера придумал тому весёлую и «поучительную» забаву: натравливать на сына псов. Чтобы слушался. Чтобы рос настоящим мужиком. Чтобы врал матери, что просто не умеет играть с собаками. С возрастом же масштабы развлечений лишь увеличились, и постоянно злой Петер в красках и с удовольствием описывал, как псы, эти двадцать кобелей и сук, могу загрызть тихого, больного и плохо себя чувствующего Янне. И Янне знал, что они могут, отчего и боялся, развив в себе фобию.

Среди всего этого, впрочем, у юного Ланга был союзник — Ивер. Мальчик на два года его младше, с которым Янне проводил много времени. На приёмах, где скучные взрослые обсуждали дела, на семейных праздниках, где дети убегали наверх и общались, в гостях с ночёвкой. Ивер искренне любил Ланга, всё ещё открытого для людей, и с каждым годом лишь больше привязывался, став тем небольшим, но важным островком спокойствия. Спокойствия, которое перебралось вместе с ним в Сакраменто, ведь Ивер был наследником тех самых Тройелей, начавших когда-то совместное предприятия с Гансом.

Когда ему исполнилось четырнадцать лет, семья перестала жить на два дома, окончательно перебравшись в Сакраменто. Как им и предлагали врачи, чтобы переехать в другой климат; только это едва ли помогло. Зато год спустя Янне получил своего первого щенка, за которым ему требовалось ухаживать самостоятельно, в остальное же время с ним был малочисленный персонал псарни из трёх человек.

В Америке у отца оставались приятели и друзья с таким же скверным характером, которых Янне стал столь же сильно раздражать. Так, по-дружески поддержать товарища, жалующегося на холодную жену, на горячий лоб ребёнка и непонятную разбериху в жизни. Такую, что нужно запить и закусить. Запили и закусили.

В тот злополучный день Петер взял Янне с собой на псарню, а весь персонал распустил по домам. В те злополучные семнадцать лет молодой Ланг узнал, что такое ненависть. Не чужая. Собственная. Их было пятеро, весёлых и довольных жизнью, он — один. Один среди двадцати сук и кобелей, в своре которых не закричать не давала лишь гордость, о наличии которой Петер даже не подозревал. Глупость не дала позвать на помощь, лишь бежать от этой игривой, чувствующей страх своры, которая догнала бы в любом случае. Однако боль не позволила не кричать, когда перед ним возник тупик, а сзади послышался топот многочисленных лап. Азартный лай, перекрывший все остальные звуки. Янне до сих пор не помнит, что именно произошло дальше, потому что перед глазами всплывает лишь силуэт Доры. Милой, любимой Доры, которой он от боли скулил, чувствуя, как та тыкается ему носом в лицо. Милой, любимой Доры, чей образ дружелюбного щенка несколько лет спустя перечеркнула кровавая пасть. Милой, любимой Доры.

В старшие классы Янне ходил в школу, где кто-то его принял, кто-то — нет. Многие просто посмеивались над образом старшеклассника с градусником во рту. Для него же это превратилось в вынужденную привычку, ведь обеспокоенная мать не отступала и бдительность не теряла — больше времени проводила с Янне, окончательно взбесив супруга. Впрочем, Петер смог вытерпеть ещё несколько лет, сорвавшись на третьем курсе юридического факультета.

К тому моменту привычно молчаливый, отрешённый и, казалось бы, заторможенный Янне, уже ставший думать о своей смерти, обзавёлся пятью преданными собаками и сворой полюбивших его псов. Поэтому на псарню он ехал без опасения, искоса поглядывая на Петера за рулём. Распустившего весь персонал Петера. Непривычно весёлого и вдохновлённого Петера, вызывавшего приступы дрожи. Там, на псарне, их ждали тридцать сук и кобелей, среди которых пять принадлежали Янне. Там, на псарне, Петер обещал расправиться с Янне, сосредоточенно ведя машину. Ведя подвластный ему скот на убой. Старший Ланг не подозревал, что у вечно больного и недомогающего сына есть другие качества. Ненависть. Лютая ненависть, с которой он искоса смотрел на отца. Угрожающего отца. Зло шутящего. Однако тот не думал, что всё обернётся именно так.

Из того вечера Янне помнит лучше всего Дору. Её преданные глаза, полные любви к стоящему на коленях человеку, которого продолжало рвать и рвать. Длинный хвост нетерпеливо метелил по земле, но стоило Лангу лишь посмотреть на неё, как его вновь выворачивало. Ведь именно она, его любимая Дора, убила отца. Защитила. Вгрызлась в горло, что подхватили другие собаки, отстаивая честь хозяина. Когда он смотрел на себя, заляпанного кровью и собственной рвотой, его уже не тошнило, потому что желудок был пуст. В голове, впрочем, тоже, что не помешало придумать глупый план: сжечь. Сказать, что отец исчез. Уехал. Пропал. Ведь мама поняла бы. Поэтому прорыдавшись, успокоившись и чуть придя в себя, Янне сделал то, что постарался забыть, — уничтожил все воспоминания о Петере Терье Ланге, стараясь не смотреть на свору взволнованных в клетках собак. Потому что его вновь начинало мутить.

ЭПИЛОГ, ИЛИ ЖИЗНЬ С ОЛИВИЕЙ ЛАНГ И ДРУЖБА С ИВЕРОМ ТРОЙЕЛЕМ

Петер исчез, но Оливию это не устроило. Ей, брошенной уже во второй раз, хотелось иной драмы: пышной и не ущемляющей её достоинства — поэтому Петер Ланг не пропал без вести, а лежал в украшенном доме гробу, где собирались провести похороны. Где якобы лежал Петер Ланг. Ведь к причудам Оливии Ланг все уже привыкли, закрыв глаза на подобные фокусы.

Истеричная вдова, наглотавшаяся таблеток после исчезновения супруга, на похоронах оказалась шёлковой и довольной жизнью, что скрывала под маской ставшей несколько безразличной скорби. Перед гостями, облачёнными в траур, скорбела любящая жена, которая украдкой посматривала на молчаливого сына, переживавшего в памяти смерть отца вновь и вновь. Уже забывшего, как ранним утром неутешная мать, жаждущая внимания и сострадания, взяла это самое сострадание на крышке гроба в самой изощрённой форме. Её раздвинутые ноги Янне помнил смутно, да и не придал этому никакого значения, давно привыкнув к причудам Оливии. Безутешной Оливии, давно переставшей смотреть на Янне как на сына. Мужчину — возможно, но не сына.

Однако похороны стали апогеем абсурда для Ланга и не по этой причине. Стоя перед собравшейся публикой, Янне должен был произнести речь, чтобы запечатлеть образ Петера в сердцах близких. Заботливого отца. Внимательного супруга. Деятельного бизнесмена. Ублюдочного человека, о котором Янне вспоминал молча, оказавшись в центре всеобщего внимания. Возможно, будь у него шанс, он рассказал бы, каким замечательным владельцем псарни оказался умерший человек, но в затянувшемся молчании его лишь вырвало. Вместо слов благодарности и признательности Янне стошнило, ведь перед глазами был образ Доры. Милой, любимой Доры, которая загрызла отца. Так что обеспокоенная случившимся мать отправила Ивера помочь и позаботиться о больном, как вновь всем показалось, Янне. Ивер позаботился. Раздел и позаботился.

В двадцать три года Оливия, уже давно оправившаяся от потери и нашедшая успокоение в Янне, сделала сына помощником юриста компании. Петер Ланг не дожил лишь несколько лет до момента, когда Ганс отошёл от дел, передав бизнес дочери. В двадцать три года Янне закончил университет, продолжил принимать таблетки, ведь наследственность вещь сомнительная. Он не стал истеричным, как мать в его годы, однако не отличался и добрым нравом. Стал чаще думать о смерти: засыпать с мыслями о ней и просыпаться с мыслями о ней. Ещё Ланг посвятил себя псарне, куда приезжал с удовольствием, но без всякой радости вспоминал отца. Собак. Приятелей Петера.

Майкла, который присутствовал на похоронах и обещал разобраться с Янне, когда выяснит, что именно всё же произошло. Дожидаться этого, впрочем, он не стал, встретившись с ним на псарне. Вечно больной и недомогающий Ланг не вызывал у взрослого и сильного мужчины никаких опасений: вечно кашлял, тупо смотрел и реагировал вяло. Он вызывал лишь отвращение, переросшее в гнев, когда спокойный и чувствующий приступ тошноты Янне рассказал правдивую историю о Петере. Замученном псами Петере. Ведь отпускать Майкла он не собирался. Наследственность вещь сомнительная, и Янне не сомневался, что должен поквитаться за унижение, ставшее спутником на все оставшиеся годы. Он хотел припугнуть. Пошутить, как Петер тогда, но привычно перестарался.

Когда Янне скармливал Майкла собакам, его не тошнило. Просто было уже нечем.

В двадцать пять лет он постоянно думает о смерти, преследующей его во всех видениях, даже происходящих наяву. Не помог ни священник, с ужасом смотревший на смеющегося Янне, поведавшего бредовую историю о Петере, ни психолог, порекомендовавший найти какое-нибудь занятие. Пение. Мать нашла ему пение. В двадцать пять лет он успешно работает на своей должности, является любовником матери, спит со своим лучшим другом и медленно скатывается в пропасть, внизу которой зияют острые скалы. Боится, что его тайна станет явью, грезит о псах, вгрызающихся в него, и о том, как жизнь медленно утекает из него вместе с кровью.

+3

18

МИНИМАЛИЗМ — РАБОТА СО СВЕТОМ И ТЕНЯМИ    

ЭТАП ПЕРВЫЙ: выделение губ и глаз.

http://savepic.net/6834582.png --> http://savepic.net/6824342.png

Разница, казалось бы, минимальная, но результат есть: в первом случае лицо кажется совершенно ровным, во втором же появился слабый акцент на глазах. С губами гораздо проще, да и эффект заметнее.
Итак, для этого нам понадобится оригинал, мягкая кисточка и палитра цветов. Для губ я выбрал цвет #270404, которым обвёл губы по контору, после чего изменил режим наложения на мягкий и убавил заливку, поскольку губы получились слишком яркими и не гармонирующими с силуэтом.

ЦВЕТ

МЯГКИЙ СВЕТ

ЗАЛИВКА 50%

http://savepic.net/6837673.png

http://savepic.net/6830505.png

http://savepic.net/6828457.png

Для глаз был выбран тот же цвет, что и для губ. Я аккуратно обвёл их по контуру ресниц, затем размыл по Гауссу со значение 2, поставил на мягкий свет и убавил прозрачность до 50%. Если обводка глаз как-то влияет на сам глаз (белый становится розоватым и так далее), то создаётся слой-маска и излишки убираются мягкой кисточкой.

ОБВОДКА

РАЗМЫТИЕ ПО ГАУССУ

МЯГКИЙ СВЕТ
-->
ПРОЗРАЧНОСТЬ 50%

http://savepic.net/6820264.png

http://savepic.net/6876587.png

http://savepic.net/6871467.png
http://savepic.net/6880683.png

ЭТАП ВТОРОЙ: тени.

http://savepic.net/6824342.png --> http://savepic.net/6873514.png

Для этого нам понадобится мягкая кисточка и чёрный цвет без примесей, так как перед нами задача придать не цвет лицу, а объём, выделив глаза в том числе. Я люблю выделять скулы, уголки глаз, подбородок, крылья носа, линию бровей.
Итак, для этого берём мягкою кисточку радиусом примерно 7 и выделяем. Выглядит, конечно, зачастую комично, но это не должно отпугивать. Далее мы размываем Гауссом со значением 3 (значение может варьироваться в зависимости от наших нужд) и вновь ставим на мягкий. Я убавил прозрачность до 70%, чтобы участки не выделялись настолько сильно. Если некоторые места всё же слишком выражены, то они убираются с помощью слоя-маски.
   

ВЫДЕЛЕНИЕ

РАЗМЫТИЕ ПО ГАУССУ

МЯГКИЙ СВЕТ
-->
ПРОЗРАЧНОСТЬ 70%

http://savepic.net/6855085.png

http://savepic.net/6841773.png

http://savepic.net/6839725.png
http://savepic.net/6818221.png

ЭТАП ТРЕТИЙ: свет.

http://savepic.net/6873514.png --> http://savepic.net/6848943.png

Свет создаётся аналогичным способом: с помощью мягкой кисти и белого цвета. Выделяются светлые участки.
Я зачастую выделяю линию носа, под глазами, над бровями, выдающуюся часть подбородка и щёки. Иногда выделяются участки под шеей (аналогично с тенями) и на шее\плечах. Затем всё размывается тем же Гауссом со значением 3 и ставится на мягкий свет, который корректируется, чтобы кожа не оказалась пересвеченной\слишком белой. Значения этого мягкого света: 50% и 70%.

ВЫДЕЛЕНИЕ

РАЗМЫТИЕ ПО ГАУССУ

МЯГКИЙ СВЕТ
-->
ПРОЗРАЧНОСТЬ 50%;
ЗАЛИВКА 70%

http://savepic.net/6838703.png

http://savepic.net/6824367.png

http://savepic.net/6821295.png
http://savepic.net/6876590.png

Это лишь начало работы с минимализмом. База. Однако менее важной это её не делает. Зато работу может в той или иной степени преобразить.

http://savepic.net/6865313.png http://savepic.net/6872481.png
http://savepic.net/6859169.png http://savepic.net/6857121.png
http://savepic.net/6861217.png http://savepic.net/6852001.png
http://savepic.net/6843809.png http://savepic.net/6839713.png

+5

19

РАБОТА С ЦВЕТОМ

При создании аватаров\подписей\эпиграфов я пользуюсь одним и тем же алгоритмом, доступным, в общем-то, каждому, и называю это начальной обработкой, что может оказаться и конечным результатом.

http://savepic.ru/7346388.png --> http://savepic.ru/7348439.png


ЭТАП ПЕРВЫЙ: подбор основного цвета.

http://savepic.ru/7346388.png --> http://savepic.ru/7373014.png --> http://savepic.ru/7379158.png

Цвет в основном подбирается интуитивно или же согласно задумке: хотим мы синий и будем делать синий. Я люблю зелёный и его оттенки на аватарах, поэтому выбор для меня оказался очевидным, да и хорошо смотрится на коже\исходнике в целом. Если это не так, то это уже называется вкусовщиной и не оспаривается, так как у каждого своё понятие прекрасного, и мы это уважаем.

ПАМЯТКА ПЕРВАЯ: на первых порах не пытайся из жёлтого исходника\заготовки сделать, например, синий; выбирай цвет, который изначально доминирует на оригинале; тёплые оттенки не переделывай в холодные и не смешивай. Пока запоминаем так, поскольку иначе проблем станет больше.


Для данной работы я выбрал два цветовых слоя: зелёный, подходящий моей задумке (считаем, что просто люблю и просто захотел), и коричневый, который я добавляю в каждый минимализм. Это не значит, что два слоя должны обязательно присутствовать на работе, так как мы спокойно можем оставить только один из них и дальше работать непосредственно с ним.
Для этого мы создаём первый прозрачный слой и в палитре выбираем зелёный оттенки. Например, для самого тёмного, которым я обычно прокрашиваю углы и края, постепенно переходя к более светлому, я выбрал #072822; самый светлый - #b3bfbc. В каждом таком цветовом слое я использую 4-6 оттенков одного и того же цвета. После этого я размываю этот слой Гауссом со значением 10. Если мы работаем с эпиграфом, то значение может быть увеличено до 20 и выше. После этого мы ставим слой на режим цветность и уменьшаем значение прозрачности до 40% (можно экспериментировать). Так как лицо получается неестественно зелёным, то мы должны стереть излишек цвета. Для этого берём мягкую кисть с процентным соотношением 20-30 и стираем, пока не посчитаем, что убрали излишки цвета. Всё стирать с кожи не стоит, иначе лицо будет слишком выделяться из общей палитры.

РАЗМЫТИЕ ГАУССОМ

РЕЖИМ ЦВЕТНОСТЬ 100%
->
НЕПРОЗРАЧНОСТЬ 40%

КОНЕЧНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ

http://savepic.ru/7354603.png

http://savepic.ru/7352555.png
->
http://savepic.ru/7342315.png

http://savepic.ru/7340267.png
ЧТОБЫ ПОНЯТЬ, КАК СТЁРТО В РЕЖИМЕ "ОБЫЧНЫЙ"
http://savepic.ru/7347435.png

Мы придали изображению более холодный оттенок.
Дальше идёт коричневый слой, который, в принципе, можно и не добавлять. Для самого тёмного оттенка я взял значение #2b1606, для светлого - c4b8ae.

ПАМЯТКА ВТОРАЯ: тёмные оттенки, как видно выше, я использую только по краям и на одежде, для кожи я стараюсь брать светлые оттенки, серые с примесью используемого цвета.


Работаем по аналогии с первым слоем: Гаусс, цветность. Единственное различие - процент непрозрачности и заливки. Поскольку коричневый не основной цвет в данной работе, то его значения я выставил на 40% (непрозрачность) и 50% (заливка). Можно варьировать.

РАЗМЫТИЕ ГАУССОМ

РЕЖИМ ЦВЕТНОСТЬ 100%
->
НЕПРОЗРАЧНОСТЬ 40% | ЗАЛИВКА 50%

КОНЕЧНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ

http://savepic.ru/7370989.png

http://savepic.ru/7361773.png
->
http://savepic.ru/7340269.png

http://savepic.ru/7347437.png
ЧТОБЫ ПОНЯТЬ, КАК СТЁРТО В РЕЖИМЕ "ОБЫЧНЫЙ"
http://savepic.ru/7345389.png


ЭТАП ВТОРОЙ: работа с выборочной коррекцией.

http://savepic.ru/7386337.png -->http://savepic.ru/7383271.png

Перед этим я хотел бы обмолвиться, что использую и Цветовой тон\насыщенность, которые придают изображению более насыщенный (логично) оттенок. Общее значении можно повысить до 30-50 (в зависимости от исходника), а сами цвета, доминирующие на исходнике, приглушить, то есть понизить значения до 30 и выше (опять же, зависит от нужд исходника).

Выборочная коррекция весьма универсальный слой, который меняет оттенки\цвета исходника: красный, жёлтый, зелёный, голубой, синий, пурпурный, белый, нейтральный, чёрный. Вертеть ими можно как угодно, но при этом стоит помнить, что цвет кожи и оттенки должны оставаться естественными (более-менее). Я показываю то, как делаю сам, а как можно - это уже к фантазии.

НЕЙТРАЛЬНЫЙ: меняет, грубо говоря, нейтральные цвета\оттенки. Если поиграть с ползунками, то можно заметить, что меняется общая гамма аватара, а не определённый цвет. Работу с выборочными я начинаю непосредственно с этого; так как я люблю тёмные оттенки, то первым делом я меняю значение у ползунка чёрный, выставляя его примерно на 15 (зависит от исходник и может принимать меньшее значение). Вернёмся к этому через пункт.

ЧЁРНЫЙ: чтобы смягчить полученные тени, мы переходим к этому пункту, где вновь обращаем внимание на чёрный, значение которого выставляем на -4 (я привык к этому значению, но оно может варьироваться, разумеется).

ОРИГИНАЛ

НЕЙТРАЛЬНЫЙ 15

ЧЁРНЫЙ -4

http://savepic.ru/7386337.png

http://savepic.ru/7370977.png

http://savepic.ru/7368929.png

НЕЙТРАЛЬНЫЙ: поскольку он влияет на все цвета, то дальше я возвращаюсь к нему и настраиваю ползунки в зависимости от гаммы и моего видения. Я не буду расписывать здесь, почему и как, это в скайпе, если возникнут вопросы. Однако значения настраиваются интуитивно.
ГОЛУБОЙ: -2;
ПУРПУРНЫЙ: +1;
ЖЁЛТЫЙ: +6 (добавляю первым делом; я люблю тёплые оттенки, поэтому всегда добавляю жёлтый);
ЧЁРНЫЙ: +15 (уже выставлен).

НЕЙТРАЛЬНЫЙ 15

НЕЙТРАЛЬНЫЙ ПОЛНОСТЬЮ | ЧЁРНЫЙ -4

http://savepic.ru/7370977.png

http://savepic.ru/7395555.png

ЧЁРНЫЙ: влияет на тени и чёрные (логично) цвета. Мы можем их не трогать, но я предпочитаю придавать и теням какой-нибудь оттенок. Вариативно, естественно.
ГОЛУБОЙ: +2;
ПУРПУРНЫЙ: +1;
ЖЁЛТЫЙ: -6;
ЧЁРНЫЙ: -4 (уже выставлен).

НЕЙТРАЛЬНЫЙ И ЧЕРНЫЙ -4

НЕЙТРАЛЬНЫЙ И ЧЁРНЫЙ ПОЛНОСТЬЮ

http://savepic.ru/7395555.png

http://savepic.ru/7381218.png

Дальше мы разбираемся со всеми цветами по порядку.

КРАСНЫЙ: как и жёлтый, влияет на цвет кожи и красных оттенков. Если исходник похож на этот, то есть лишён ярко выраженных красных оттенков, то мы ставим разные значения в этом пункте, нежели когда аватар изобилует ими. Кожа не должна быть жёлтой\оранжевой\красной. Если у нас слишком насыщенный жёлтый, не подходящий к холодной гамме аватара, то в пункте жёлтый двигаем ползунок влево, к фиолетовому оттенку, нейтрализирующему этот самый жёлтый. Если красного или жёлтого мало, то мы вправе его добавить.   
ГОЛУБОЙ: -17 (так как красного мало, то добавляем его, выделяем);
ПУРПУРНЫЙ: +2;
ЖЁЛТЫЙ: +7 (добавляем немного жёлтого);
ЧЁРНЫЙ: +14 (затемняем красные тона).

ПРЕЖНИЙ РЕЗУЛЬТАТ

КРАСНЫЙ ПОЛНОСТЬЮ

http://savepic.ru/7381218.png

http://savepic.ru/7355621.png

КРАСНЫЙ: аналогично с красным. 
ГОЛУБОЙ: +17 (убираем жёлтый);
ПУРПУРНЫЙ: +3;
ЖЁЛТЫЙ: -13 (добавляем немного фиолетового);
ЧЁРНЫЙ: +14 (затемняем жёлтые тона).

ПРЕЖНИЙ РЕЗУЛЬТАТ

ЖЁЛТЫЙ ПОЛНОСТЬЮ

http://savepic.ru/7355621.png

http://savepic.ru/7384292.png

Зелёный я выпустил. Почему - загадка, но не столь важно. Можно и с зелёным попробовать.

ГОЛУБОЙ: в данном случае влияет на оттенки фона, не сильно. 
ГОЛУБОЙ: +100;
ПУРПУРНЫЙ: +100;
ЖЁЛТЫЙ: +100;
ЧЁРНЫЙ: +100.

СИНИЙ: аналогично. 
ГОЛУБОЙ: +100;
ПУРПУРНЫЙ: +100;
ЖЁЛТЫЙ: +100;
ЧЁРНЫЙ: +100.

ПРЕЖНИЙ РЕЗУЛЬТАТ

ГОЛУБОЙ И СИНИЙ ПОЛНОСТЬЮ

http://savepic.ru/7384292.png

http://savepic.ru/7383271.png

Пурпурного на аватаре нет, выпускаем.

Белый мы можем использовать, чтобы выделить белый (логично) или же чтобы затемнить пересветы, придать белому другой оттенок. Здесь он не использован, но можно попробовать. Значение в чёрном может разниться от -10 до -30, например.

ВАРИАНТЫ С ЗЕЛЁНЫМ

http://savepic.ru/7397606.png http://savepic.ru/7403750.png

В первом случае ползунок в значении голубой сдвинут вправо, во втором - влево. Два варианта равноправны, но в первом мы сохранили зелёный, к которому стремились, во втором - убрали его, и цвет стал похож на цвет пожухшей травы. Кому что, ибо это уже вкусовщина.

+5

20

ВЫРЕЗАНИЕ ПЕРОМ

Я отнюдь не скажу что-то новое, да и вчера мы с этим разобрались, однако пара замечаний на будущее. При вырезании нам следует чуть отступать от контура силуэта модели, чтобы в дальнейшем не проделывать лишнюю работу с обработкой краёв.

http://savepic.ru/7327089.png

ПО КОНТУРУ

ОТСТУП

http://savepic.ru/7320959.png

http://savepic.ru/7305598.png

http://savepic.ru/7308671.png
http://savepic.ru/7312767.png

http://savepic.ru/7298430.png

Естественно, идеально получается далеко не всегда и уже в дальнейшем шлифуется иными средствами, но если мы отступаем, то избавляем себя от лишней и нудной работы. В ряде случаев недостатки скрывает подобранный фон, поэтому если исходник сложный и с ним в полной мере совладать не получается, то под него подбирается фон и именно так, чтобы светлое на светлом (если белый контур), тёмное - на тёмном. Впрочем, куда проще всё сразу сделать на уровне.

+5


Вы здесь » Photoshop: Renaissanse » Дневники & фотоальбомы » Тили-тили-бом, или Уроки и персонажи


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2016 «QuadroSystems» LLC